Правила чужой игры

Глава 2. ЧУЖОЙ ПОРОГ

Её разбудило изменение ритма движения и приглушённый городской гул. Лена открыла глаза. За окном был уже не бесконечный тёмный тоннель шоссе, а улицы. Незнакомые, чужие, засыпанные свежим, нетронутым снегом. Фонари здесь горели иначе — их свет был более холодным. Дома — выше, старее, с тёмными глазницами окон.

Город Н. встретил их под самое утро, в тот хмурый, безликий час, когда ночь уже сдаёт позиции, но день ещё не осмелился вступить в свои права. Не гостеприимными огнями, а усталой темнотой и пустотой.

— Почти приехали, — произнёс Арсений, и его голос хрипловато прозвучал после многочасового молчания.

Он свернул в арку между двумя кирпичными домами, потом во внутренний двор. Машина мягко остановилась на парковочном месте под голыми ветвями огромного тополя.

Лена вышла, и морозный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. Она огляделась. Типичный «спальный» район большого города. Девятиэтажки, детские площадки, засыпанные снегом машины. Чужая география.

— Держись, — сказал он, обходя машину. Он взял её небольшой рюкзак в одну руку, а другой обнял её за плечи, прижав к себе. — Подъезд там.

Его объятие было крепким, согревающим. Она шла, почти не чувствуя под собой ног от усталости и волнения, уткнувшись лицом в прохладную ткань его пальто.

Подъезд был чистым, пахло каким-то моющим средством и холодом. Лифт поднял их бесшумно и быстро.

Квартира находилась на последнем этаже. Арсений вставил ключ, щёлкнул замком и впустил её вперёд, включив свет.

Первое впечатление ударило по сознанию, как удар током. Это была не просто квартира. Это было пространство, кричащее о его характере, его вкусе, его жизни до неё.

Большая гостиная-столовая с панорамным окном во всю стену, за которым теперь виднелся только серый предрассветный мрак. Пол — тёмный массивный ламинат. Мебель — минималистичная, дорогая, в стиле лофт: кожаный диван угольного цвета, низкий стеклянный стол, строгий шкаф-стенка с открытыми полками, заставленными книгами и несколькими стильными безделушками.

Ни одной лишней вещи, ни одной неуместной детали. Порядок был идеальным, почти стерильным. В воздухе витал лёгкий запах кофе, древесного ароматизатора и чего-то ещё — мужского, сдержанного парфюма или просто кожи.

Ни намёка на женское присутствие, на мягкость, на небрежность. Здесь жил взрослый, состоявшийся, уверенный в своих привычках и потребностях мужчина. Холостяк.

Лена замерла на пороге, чувствуя себя здесь незваным гостем.

— Теперь это и твой дом, — произнёс он сзади, помогая ей снять пальто. Его голос прозвучал в тишине прихожей гулко. — Осваивайся. Ванная — справа. Спальня — вот там. Хочешь чаю?

Он говорил просто, без пафоса, но эти слова «твой дом» отзывались в её душе странным эхом. Как эта холодная, прекрасная крепость может стать её домом?

Она молча кивнула насчёт чая и сделала несколько неуверенных шагов вглубь гостиной. Она подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник. Внизу, в синеве утра, зажигались первые окна.

Так начиналась её новая жизнь. Страшная и манящая.

Первые недели пролетели в каком-то сюрреалистичном, ускоренном темпе, смешавшись в калейдоскоп впечатлений и хлопот. Заочное отделение, бесконечные звонки и письма по поводу перевода документов, походы в деканат нового для неё института.

Арсений был внимательным и заботливым, но часто пропадал на работе с раннего утра до позднего вечера. Он оставил ей кредитную карту и сказал: «пользуйся, покупай что нужно», но Лена, воспитанная в строгости, касалась её лишь в случаях крайней необходимости, предпочитая тратить скромные сбережения, привезённые с собой.

Он знакомил её с городом в выходные: водил в тихие, дорогие рестораны; показывал краеведческий музей и набережную; купил ей профессиональный набор акварели для её творчества, мольберт и великолепную японскую бумагу.

«Рисуй, — сказал он просто. — Здесь много света». И она рисовала. Вид из окна. Его спящий профиль на подушке. Абстрактные пятна своего смятения.

Но за этой внешней идиллией, под слоем новой, непривычной свободы, Лена, чуткая как барометр к настроениям окружающих, начала улавливать первые, тревожные сигналы. Они исходили не от него, а извне.

Его родители, жившие в том же городе, в старом центре, отреагировали на скупое телефонное сообщение сына о том, что он «привёз девушку, будем жить вместе», ледяным молчанием.

Потом Арсений твёрдо заявил, что везёт Лену на воскресный обед. «Надо познакомить. Иначе будет хуже».

Визит был тягостным.

Просторная, заставленная тяжёлой, советской мебелью квартира его родителей пахла пирогами и нафталином. Мама Арсения — Галина Петровна — невысокая, сухонькая женщина с пронзительными голубыми глазами, встретила их у двери без улыбки. Её рукопожатие было сухим и быстрым. Отец, Виктор Сергеевич, массивный, молчаливый мужчина, кивнул из кресла у телевизора, не отрывая взгляда от экрана с хоккеем.

За столом, ломящимся от еды, царила гнетущая тишина, которую нарушал только стук приборов.

— Как мило, — произнесла наконец Галина Петровна, отламывая крошечный кусочек пирога. Её взгляд, острый как булавка, скользил по лицу Лены, по её платью, задерживался на молодых, гладких руках. — В девятнадцать лет. И так далеко от дома. Твои родители, наверное, очень переживают, что ты бросила институт? Карьеру?

— Я не бросила, Галина Петровна, — тихо, но чётко поправила Лена, чувствуя, как горит лицо. — Я перевелась на заочное отделение. В местный пединститут. У них хорошая музыкальная кафедра.

— А, заочное... — женщина сделала паузу, полную невысказанного смысла. — Это, конечно, удобно. Свободного времени много.

Лена потупила взгляд в тарелку.

Ощущение, что её видят не как человека, не как избранницу сына, а как некую проблему, легкомысленную авантюристку, приехавшую поймать богатого жениха, не покидало её ни на секунду.

Арсений сидел рядом, напряжённый, как струна, и изредка вставлял короткие, деловые фразы, пытаясь сменить тему. Но атмосфера не рассеивалась. Она была густой, как холодец на тарелке.