Правила чужой игры

Глава 8. АНОНИМНЫЙ ПОДАРОК

Дни после встречи с Ларисой слились для Лены в серую, тягучую муку. Она пыталась вести себя как обычно, но внутри всё перевернулось.

Она ловила себя на том, что разглядывает Арсения, когда он не видит: вот он сидит с ноутбуком, сосредоточенный. О чём он думает? Об отчётах? Или о ней? О Кате?

Он называл её «солнечной», «очень живой». А какая она – Лена? Замкнутая, тревожная, вечно в своих мыслях…

Не терапия, а обуза.

Она стала искать следы прошлой жизни в квартире. Раньше она не задумывалась, но теперь её взгляд цеплялся за вещи.

Книги на полках — может, он выбирал их вместе с Катей? Этот старый фотоаппарат на верхней полке — его? Или её? Даже нейтральная, современная обстановка стала казаться ей маской, под которой скрывалась другая жизнь, другой быт, от которого он избавился, но который жил в его памяти.

Арсений чувствовал её отстранённость. Он стал ещё внимательнее, ласковее. Чаще обнимал без повода, целовал в макушку, когда она сидела за учебниками. Но чем больше он старался, тем сильнее Лене казалось, что он просто исполняет долг. Утешает свою «терапию», чтобы она не испортилась.

Через пять дней после встречи с Ларисой случилось второе событие.

Лена вернулась с почты, куда относила документы для института. В их ящике, среди рекламных буклетов и квитанций, лежал небольшой коричневый конверт без марки и обратного адреса. На нём было написано от руки: «Елене». Почерк был незнакомым, угловатым, намеренно изменённым.

Сердце ёкнуло.

Лена взяла конверт, заперлась в спальне и с дрожащими руками вскрыла его. Внутри лежали три фотографии. Не распечатанные на принтере, а старые, глянцевые, чуть потрёпанные по краям, будто их долго хранили в альбоме, а потом вынули.

На первой фотографии Арсений, лет на десять моложе. Он был без усов и бородки, лицо более мягкое, открытое. Он сидел на лавочке в парке, обняв за плечи хрупкую темноволосую девушку. Девушка, Катя, смеялась, запрокинув голову, и вся её фигура излучала ту самую «солнечность», о которой говорила Лариса.

Она была не красавицей в классическом понимании, но в её лице, в глазах было столько жизни, света и счастья, что дух захватывало.

Арсений смотрел на неё. Не в объектив, а на неё, и в его взгляде была такая обожающая нежность, от которой у Лены перехватило дыхание от боли.

Он никогда так не смотрел на неё, на Лену. Никогда.

На второй фотографии они были на какой-то вечеринке. Катя в блестящем платье, Арсений в рубашке с расстёгнутым воротом. Они танцевали, прижавшись друг к другу, и казались единым целым, слитными, идеальными.

Третья фотография была самой страшной. Свадебная. Не официальная, а, видимо, с момента после росписи. Катя в простом белом платье и с венком из цветов в волосах, Арсений в светлой рубашке.

Они стояли, обнявшись, на фоне какой-то старой арки, и целовались. Это был не страстный поцелуй, а нежный, глубокий, полный безграничной любви и обещания целой жизни вместе. На обороте этой фотографии было написано тем же поддельным почерком: «Он всегда будет любить только её. Ты — временная замена. Уйди, пока не поздно.»

Лена сидела на краю кровати, сжимая фотографии в руках так, что края впивались в ладони. Её трясло.

Слёз не было — только ледяная, всепоглощающая пустота и боль, острее любой физической.

Она смотрела на счастливые лица на снимках и понимала, что Лариса была права. Это была Любовь с большой буквы. Та, о которой пишут в книгах. А что между ними с Арсением? Страсть? Жалость? Желание спасти и быть спасённой? Или просто… потребность отвлечься от боли? «Временная замена».

Слова жгли, как раскалённое железо.

Она не знала, сколько просидела так. В голове проносились обрывки мыслей. Кто прислал? Милка? Конечно, Милка. Она имела доступ к старым семейным альбомам. Она знала, куда ударить больнее всего.

Но… а если не она? Если это кто-то другой? Кто-то, кто действительно считает, что Лена вторглась в священное пространство памяти?

Вечером Арсений вернулся раньше обычного, с цветами и коробкой дорогих конфет.

— Скучал, — сказал он просто, целуя её в губы.

Его губы были тёплыми, живыми. Губы, которые целовали Катю на той фотографии с таким обожанием.

Лена ответила на поцелуй, но это было движение робота. Она спрятала фотографии в самый низ своего ящика с бельём, под стопки футболок. Выбросить не могла — они были как свидетельство обвинения, как доказательство её собственной несостоятельности.

Она пыталась вести себя нормально за ужином, но Арсений всё заметил.

— Ты какая-то бледная. Устала? — он положил руку ей на лоб. — Температуры нет.

— Голова болит, — соврала она.

— Ложись раньше. Я тебя помассирую.

Ночью, в постели, он действительно начал нежно массировать её виски, потом плечи. Его прикосновения были целительными. И одновременно — пыткой.

Каждый раз, когда он касался её, она думала: а он так же касался её? Говорил те же слова? Шептал на ухо то же самое?

— Арсений… — тихо начала она, глядя в темноту.

— М-м? — он притянул её ближе, прижав к своей груди.

— Ты… ты часто думаешь о Кате?

Он замер. Его рука на её плече остановилась. Тишина в комнате стала звенящей.

— Иногда, — наконец сказал он, очень осторожно. — В дни памяти. Или когда что-то напоминает. Почему спрашиваешь?

— Просто… интересно. Тебе до сих пор больно?

Он глубоко вздохнул.

— Больно? Нет. Уже нет. Осталась… светлая печаль. И благодарность за те годы, что были. Но это прошлое, Ленусь. Прошлое, которое сделало меня тем, кто я есть. Но оно не здесь. Здесь — ты. Настоящее. И наше будущее.

Он говорил искренне. Она чувствовала это. Но его слова «светлая печаль» и «благодарность» в её воспалённом сознании смешались с надписью «он всегда будет любить только её». И его искренность стала казаться ей красивой ложью, которую он, может, и сам себе говорит.

Она перевернулась к нему лицом и в темноте нашла его губы.