Правила чужой игры

Глава 9. ОТКРОВЕНИЕ ЗА ЧАЕМ

Следующие два дня в квартире витало тяжёлое, невысказанное напряжение. Арсений уходил рано, возвращался поздно. Лена занималась своими делами, избегая его глаз. Фотографии она перепрятала в учебник по истории музыки — место, куда он точно не заглянет.

И, как по расписанию, в эту брешь пришла Милка. Она позвонила в субботу утром, когда Арсений был на совещании (он предупредил, что вернётся только к вечеру).

— Лен, привет! Я рядом, по делам. Можно заскочить на минутку? Очень нужно кое-что обсудить.

Лена хотела отказать, но слова застряли в горле. Что, если она придёт, когда я откажу, и пожалуется Арсению на мою недружелюбность?

Она согласилась.

Милка явилась через полчаса, нагруженная двумя огромными кондитерскими коробками.

— Привет, родная! Проходи, не стесняйся, я тут как дома. — Она прошлёпала на кухню в своих уггах, поставила коробки на стол. — На, пробуй. Это из той кондитерской, что возле моего офиса. Безумно вкусно. Я знаю, ты тут одна скучаешь, Арсений вечно пропадает. Надо себя баловать.

Она вела себя как лучшая подруга, но Лена чувствовала фальшь в каждом её жесте.

Милка скинула куртку, села за кухонный стол и, не дожидаясь приглашения, начала раскладывать пирожные на тарелки.

— Садись, садись, не стой столбом. Чай будешь? Я вскипячу.

— Я сама, — буркнула Лена, но Милка уже хлопотала у чайника.

Через несколько минут они сидели друг напротив друга за столом, уставленным сладостями. Атмосфера была натянутой, как струна.

— Ну, как ты? — начала Милка, пристально глядя на Лену. — Что-то ты неважно выглядишь. Не заболела?

— Нет, просто устала.

— Понимаю. С Арсением тяжело, да? — Милка вздохнула, отломила кусочек эклера. — Он после Кати… ну, ты знаешь. Совсем другим стал. Раньше он был душой компании, а сейчас — работа и дом. И даже дома он, мне кажется, не всегда тут, мыслями. Особенно в последнее время.

Лена вздрогнула. Милка заметила.

— Ой, прости, я, наверное, не должна… Просто я как сестра переживаю. И за него, и за тебя. Ты же девочка молодая, тебе романтики хочется, внимания. А он… — она покачала головой. — Он до сих пор не оправился, Лен. Честно тебе говорю. Мы с мамой это видим. Он просто загнал свою боль глубоко внутрь и притворяется, что живёт дальше. А на самом деле… он просто бежит от воспоминаний. И ты для него… ну, как спасательный круг. Терапия, понимаешь?

Слово «терапия», произнесённое вновь, ударило, как нож. Лена опустила глаза в свою чашку.

— Он говорит, что любит меня.

— И я верю, что он так думает! — живо подхватила Милка. — Он хочет любить. Ему отчаянно нужно кого-то любить, чтобы не сойти с ума от тоски по ней. Но это… это не та любовь, детка. Это зависимость. Он зависит от твоего света, твоей молодости, как от лекарства. А что будет, когда ты сама захочешь опереться на него? Когда у тебя будут свои проблемы, свои слёзы? Выдержит ли он? Или ему нужна только весёлая, беззаботная девочка, которая будет отвлекать его от призраков?

Каждое слово било без промаха. Милка говорила с показной, слащавой жалостью, но её глаза были холодными и расчётливыми. Она не просто делилась наблюдениями — она методично разрушала веру Лены в реальность её отношений.

— Зачем ты мне это говоришь? — тихо спросила Лена, чувствуя, как слёзы подступают.

— Потому что мне тебя жаль! — Милка протянула руку через стол, коснулась её пальцев. Лена дёрнула руку. — Ты влетела в эту историю с распахнутыми глазами, как в сказку. Но сказок не бывает. Ты видела эти фотографии у мамы? Старые их фото? Он до сих пор хранит альбомы. Часто их пересматривает, когда один. Я сама видела. И знаешь, что самое страшное? — Милка понизила голос до конспиративного шёпота. — После того как ты переехала, он стал ещё мрачнее. Мама говорит, что он звонит ей и говорит, что устал. Что взял на себя слишком большую ответственность. Что боится не оправдать твоих ожиданий. Он чувствует себя виноватым перед тобой и перед памятью Кати. Он разрывается. И это его убивает.

Лена слушала, и мир вокруг неё рушился окончательно.

Всё, что говорила Милка, идеально ложилось на её собственные наблюдения: его задумчивость, его усталость, его иногда отстранённый взгляд. А главное — его реакция на вопрос о Кате.

Он защищался. Он злился. Значит, правда болит?

— Зачем ты всё это мне рассказываешь? — повторила Лена, и в её голосе уже звучали срывающиеся нотки истерики. — Чтобы я ушла? Это твоя цель?

Милка сделала глаза круглыми от невинности.

— Боже, нет! Я просто хочу, чтобы ты была готова. Чтобы ты не строила воздушных замков. Чтобы ты понимала, с каким человеком имеешь дело. Он — травмированный, Лена. Глубоко травмированный. И ты не психолог, чтобы его лечить. Ты можешь только… ну, скрашивать его жизнь. Пока он не придёт в себя. Если вообще придёт. А потом… потом, может, он встретит кого-то своего возраста, кто сможет его понять и разделить его груз. А ты… ты будешь свободна. С красивым, хоть и горьким опытом.

Она говорила о её «свободе» как о чём-то неизбежном и правильном. Как о конце срока действия лекарства.

— Он предлагал мне выйти за него замуж, — вдруг выпалила Лена, сама не зная зачем. Может, в надежде, что это остановит Милку.

Та лишь усмехнулась.

— Ну конечно. Он рыцарь. Он чувствует ответственность. Он тебя, можно сказать, спас. А потом взял к себе. Для него женитьба — это логичный следующий шаг, чтобы всё было «как надо», чтобы замкнуть круг спасения. Но спроси себя: ты хочешь быть женой из чувства долга? Жить с мужем, который видит в тебе тень другой женщины?

Лена не могла больше слушать. Она встала, её стул с грохотом упал на пол.

— Выйди. Пожалуйста, уйди.

Милка не спеша допила чай, доела эклер.

— Хорошо, уйду. Но подумай над моими словами. Я говорю это как сестра, которая любит брата. И которая, как ни странно, начинает тебя жалеть. Ты не заслуживаешь быть вечной заменой. Никто не заслуживает.