Правила чужой игры

Глава 10. НАКРЫТЫЙ СТОЛ

Приглашение пришло в виде звонка от Галины Петровны в среду вечером.

Арсений взял трубку на кухне, а Лена, сидя в гостиной с книгой, сразу, по тону его голоса, поняла, что разговор неприятный.

— Мама, мы планировали… Да, понимаю. Нет, я не говорю, что не хотим. Просто… Ладно. Хорошо. В воскресенье. Да, к двум. Передам.

Он положил телефон и вышел к ней, проводя рукой по лицу.

— Родители приглашают на воскресный обед. Полноценный семейный ужин. С Милкой, — добавил он, и в его голосе прозвучала усталая обречённость.

Лена почувствовала, как желудок сжался в тугой, болезненный узел.

Мысли о том вечере, когда Милка откровенничала с ней на кухне, вызвали тошноту. Та комната, полная тяжёлой мебели, запаха лаврового листа и молчаливого осуждения, казалась ей камерой пыток.

— Можно не ехать? — тихо спросила она, уже зная ответ.

— Нет, — Арсений сел рядом, взял её руку. Его ладонь была тёплой, но сегодня это тепло не успокаивало. — Если мы не приедем, это будет расценено как прямая обида и подтверждение всех их… подозрений. Нужно показать, что у нас всё в порядке. Что мы — семья.

«Семья».

Раньше это слово заставляло её сердце трепетать от счастья. Сейчас оно звучало как приговор.

Какая она им семья? Временная замена. Терапия. Девчонка на содержании.

— Хорошо, — механически ответила она. — Поедем.

Оставшиеся до воскресенья дни прошли в тяжёлом, предгрозовом ожидании. Лена заметила, что Арсений стал более внимательным, даже назойливо заботливым. Он приносил ей цветы без повода, спрашивал, не нужно ли купить новое платье к ужину, предлагал сходить в кино, словно пытаясь компенсировать грядущий стресс. Но эта забота лишь сильнее подтверждала слова Милки: он чувствует вину. Он знает, каково ей будет, и пытается «заплатить» заранее за предстоящие унижения.

В субботу вечером он завёл разговор напрямую.

— Ленусь, завтра… мама и папа могут быть немного… консервативны в своих взглядах. Милка… — он с силой выдохнул. — Я видел, как она с тобой общается. И я слышал, что она тебе наговорила. Прости, что не вмешался раньше. Я просто думал, вы женщины, разберётесь. Но теперь понимаю, что ошибался.

Лена посмотрела на него. Он сидел в кресле, его лицо в свете настольной лампы было жёстким.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она.

— Хочу сказать, что завтра, если Милка позволит себе хоть намёк, хоть одну колкость в твой адрес, я вмешаюсь. Прямо при всех. И родителям объясню, что ты — моя девушка, моё настоящее, и я не позволю, чтобы тебя третировали. Договорились?

В его глазах горела решимость. Искренняя.

За неё готовы были вступиться. Эта мысль согрела, растопила немного льда в её душе. Может, он и правда не видит в ней только «терапию»? Может, Милка просто лжёт?

— Договорились, — кивнула она, и на мгновение ей стало легче.

Но ночью, когда он спал, а она ворочалась, старые страхи вернулись.

Фотографии. Слова Ларисы. Вывод напрашивался сам: его защита — это лишь часть его «рыцарского долга». Он чувствует ответственность за ту, кого «спас» и привёз в свой мир. Он будет защищать свою собственность, свои вложения. А любовь ли это?

Утро воскресенья выдалось хмурым и морозным.

Лена долго стояла перед зеркалом в спальне, подбирая образ. Он должен был быть безупречным. Взрослым, но не вычурным, скромным, но дорогим. Она остановилась на платье-футляре тёмно-синего бархата с длинными рукавами и высоким воротником. Оно стоило целое состояние (оплачено его картой, что теперь вызывало у неё горький привкус), но сидело идеально, подчёркивая фигуру, но не выставляя её напоказ.

Туфли на невысоком каблуке, чтобы не споткнуться от нервов. Минималистичные серьги-гвоздики и часы, подаренные им на Новый год.

Волосы убрала в низкий, гладкий пучок. Макияж — только тонирующий крем, тушь и чуть-чуть румян, чтобы не выглядеть мертвенно-бледной.

В зеркале на неё смотрела строгая, немного печальная молодая женщина.

Чужая.

Арсений, уже одетый в тёмные брюки и свитер, обнял её сзади, встретившись с её взглядом в зеркале.

— Ты потрясающе красива, — прошептал он, целуя в шею. — Они это увидят.

Но в его словах она услышала не «я горжусь тобой», а «они должны это увидеть». Ещё одна задача, ещё одно доказательство.

Дорога до родительского дома прошла в почти полном молчании. Арсений был сосредоточен на дороге, Лена — на своих мыслях. Она сжимала сумочку так, что костяшки пальцев побелели.

Родительский дом встретил их всё тем же запахом — пирогов, старой мебели и скрытого неодобрения. Галина Петровна открыла дверь, окинула Лену быстрым, оценивающим взглядом с головы до ног, кивнула.

— Проходите. Раздевайтесь. Папа в зале.

Виктор Сергеевич, как и в прошлый раз, восседал в своём кресле перед телевизором, где шли гонки. Он буркнул что-то вроде «здравствуйте», не отрывая взгляда от экрана.

И, конечно, тут уже была Милка. Она выпорхнула из кухни в ярком, оранжевом платье, которое кричало на фоне унылой обстановки.

— Наконец-то! Мы уже заждались! — Она бросилась обнимать Арсения, потом сделала шаг к Лене, как бы собираясь обнять и её, но та инстинктивно отступила. Милка лишь улыбнулась, но в её глазах сверкнуло удовлетворение. — Ой, какое строгое платьице. Солидно. Прямо как на собеседование.

— Оно красивое, — сухо парировал Арсений, снимая с Лены пальто и аккуратно вешая его в шкаф. Его защита началась раньше, чем они сели за стол. Лена почувствовала слабый прилив надежды.

Стол в гостиной действительно был накрыт с размахом. Это был не просто обед, а демонстрация семейного достатка и, одновременно, власти матери семейства.

Холодец с хреном, селёдка под шубой, салат оливье (хотя Новый год уже прошёл), тарелки с маринованными грибами и помидорами, горка блинов с икрой, красной и чёрной. И, как центр композиции, огромная запечённая индейка. Пахло густо, душно, по-домашнему. Но для Лены этот запах ассоциировался только с прошлым унижением.