Правила чужой игры

Глава 19. ИЗВИНЕНИЯ И НЕПРОЩЕНИЕ

Возвращение в квартиру после ночи на улице Строителей было похоже на пересечение незримой границы между войной и хрупким, выстраданным перемирием. Лена вошла в знакомый просторный холл, и её обволокли привычные запахи — кофе, древесины, его парфюма. Но теперь они пахли не только домом, но и большим, сложным миром, в котором её чуть не сломали.

Первые дни прошли в полусне, в состоянии глубокого эмоционального истощения.

Лена много спала, просыпаясь от кошмаров, в которых она снова и снова находила тот розовый пластиковый тест. Арсений не отходил от неё ни на шаг. Он брал отпуск, отменил все встречи. Он был тихим, не навязчивым, но всегда находился в зоне досягаемости — готовил ей еду, молча сидел рядом, когда она смотрела в окно, просто держал её руку, когда она засыпала.

Его забота теперь была лишена тревожной гиперопеки. Это была забота-покаяние, забота-обещание. Он давал ей пространство, но давал понять: я здесь. И никуда не денусь.

Через неделю, когда Лена, наконец, начала понемногу возвращаться к жизни — сама приняла душ, сделала себе чай, — раздался звонок в домофон.

Арсений посмотрел на экран и нахмурился.

— Родители.

Лена почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Я не готова, — тихо сказала она.

— Мне их не пускать? — спросил он, готовый на всё.

Она помолчала, глядя на свои руки. Эти люди были частью его жизни. И они, хоть и слепо, но всё же были союзниками Милки. Она должна была посмотреть им в глаза.

— Пусти. Но только их.

Галина Петровна и Виктор Сергеевич вошли с видом людей, идущих на эшафот.

Они не смотрели по сторонам, их лица были серьёзны и печальны. Виктор Сергеевич нёс огромную корзину с фруктами и конфетами, которая выглядела неуместно и даже жалко в этой ситуации. Они остановились посреди гостиной.

Галина Петровна первой подняла глаза на Лену. И в её взгляде не было ни капли прежней оценки, холодности или снисхождения. Была только глубокая, неподдельная скорбь и стыд.

— Леночка, — начала она, и её голос дрогнул. — Мы пришли… чтобы просить у тебя прощения. За то, что мы… что мы были слепы и глухи. Мы позволили себе поверить в ту ложь, которую сеяла наша дочь. Мы видели тебя не той, кто ты есть, а той, кого нам нарисовали. Мы обидели тебя. Мы предали тебя своим молчанием и подозрениями. И мы… мы не знаем, как это загладить.

Виктор Сергеевич, обычно молчаливый и грубоватый, тяжело вздохнул и заговорил, глядя куда-то в пол:

— Сын открыл нам глаза. На то, во что превратилась наша дочь. И на то, кем ты являешься. Мы видели, как он страдал эти дни. Как он был разбит. И поняли, что разбила его не ты, а мы. Своим неверием. Ты принесла в его жизнь свет после многих лет тьмы, а мы… мы попытались этот свет затушить. Прости нас, если сможешь. Мы не будем настаивать на месте в вашей жизни. Но если ты дашь нам шанс… мы постараемся его заслужить.

Лена слушала, и в её груди бушевали противоречивые чувства.

Обида, горечь — да, они были соучастниками. Но и жалость к этим двум пожилым людям, чья дочь оказалась монстром.

И какая-то странная, усталая благодарность за эти слова. Они не оправдывались. Они каялись.

— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь забыть те слова за вашим столом, — тихо сказала она. — И ваш взгляд на меня как на авантюристку. Боль от этого очень реальна.

— Мы знаем, — кивнула Галина Петровна, и на её глазах выступили слёзы. — И мы будем жить с этим знанием. Но мы хотим, чтобы ты знала — мы увидели правду. И мы принимаем тебя. Как невесту нашего сына. Как часть семьи. Если ты когда-нибудь сочтёшь возможным дать нам такой шанс.

Арсений стоял рядом, наблюдая. Он не вмешивался. Это был их разговор. Их выбор. Лена посмотрела на его лицо, увидела в его глазах надежду, но не давление. Он оставлял решение за ней.

— Спасибо, что сказали это, — наконец произнесла Лена. — Мне нужно время. Чтобы всё это… переварить. Чтобы раны затянулись. Я не злюсь на вас сейчас. Но я и не могу просто сказать, что всё в порядке. Давайте… давайте просто начнем с нуля. Медленно.

Это была не победа, но и не поражение. Это был шаг. Родители, казалось, с облегчением выдохнули. Они оставили корзину, ещё раз извинились и ушли, оставив в квартире тяжёлый, но уже не такой ядовитый воздух.

А через два дня пришла Милка. Вернее, она не «пришла». Она позвонила Арсению и сказала, что ждёт его внизу, у подъезда. Лена, увидев его напряжённое лицо, догадалась.

— Это она?

— Да. Говорит, хочет поговорить. Только со мной. Я могу не идти.

Лена подошла к окну, отодвинула штору. Внизу, у фонтана, стояла одинокая фигура в тёмном пальто. Милка выглядела маленькой и постаревшей.

— Иди, — сказала Лена. — Выслушай. Но я не спущусь. Я не хочу её видеть. Никогда.

Арсений кивнул и вышел. Лена наблюдала с седьмого этажа, как он подходит к сестре. Они стояли друг против друга, не двигаясь. Потом Милка что-то сказала, и её плечи сгорбились. Арсений слушал, его лицо было непроницаемым.

Разговор длился недолго. Потом Милка протянула ему конверт. Он взял его, не глядя, кивнул и развернулся, чтобы уйти. В этот момент Милка крикнула ему что-то вслед, но, казалось, звук не долетал. Арсений даже не обернулся.

Вернувшись, он молча протянул Лене конверт. На нём было написано: «Лене».

— Она просила передать. Но ты вправе выбросить, не читая.

Лена взяла конверт, открыла его. Внутри лежало её старое, смятое письмо, которое она оставила Арсению в ночь побега. И листок с неровным, нервным почерком Милки.

«Лена. Я не прошу прощения. Потому что мои поступки непростительны. Я могу лишь признать свою вину. Полную и безоговорочную. Я пыталась уничтожить тебя из страха и зависти. Я лгала, подстраивала, манипулировала. Я почти разрушила жизнь брата и сломала тебя. Я — болезнь этой семьи. И теперь я уйду на лечение. Далеко и надолго. Я отдаю тебе то, что у тебя украла — твоё письмо. Оно было твоим, а я использовала его как улику против тебя в разговорах с родителями, цитировала, чтобы доказать твою «неблагодарность». Возвращаю. Больше я не твоя проблема. Мила».