Правила эксплуатации ведьмы*

ПУНКТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Не нападайте на неё открыто

"Ведьму веселит ваша слабость.
Не медлите и не разменивайтесь на беседы".

Из речи охотника.

После, когда солнце плотно уселось на небесах, я навестила отца. С папой всегда было легко. Он ничего не требовал, не ожидал, не учил уму-разуму. И сейчас, сменив семью, принял загулявшую дочь с радостью. Будто прошла от силы неделя.

К сестрам я не пошла — никогда не пылала любовью к ним. Вначале понаблюдала за рекой, свесив ноги к ледяной воде. Иногда брызги попадали на ступни и обжигали холодом, но я принципиально не надевала обувь или не уходила. В плеске воды чудилось нечто забытое. Заодно начисто отмыла ножик от смолы и крови, превратила его обратно в бесполезный столовой прибор.

Ребятня пряталась по кустам и шепталась о заезжей ведьме. А когда я собралась уходить, с визжанием разбежалась во все стороны — только бы жуткая чернокнижница никого не заворожила. Чернокнижница плевать хотела на детей. Она, недолго думая, влезла на любимый дуб, старый как сама деревня, и уставилась на деревню. Сверху всё казалось мелким и незначительным. Вечерело, кисельные тучи скрывали солнечные лучи. Воздух потяжелел.

За подглядыванием меня и застал Всемил.

— Эй, что ты там забыла?! — крикнул он.

— Да так, сижу, — откликнулась я. — Искал?

— По просьбе твоей мамы.

Я мигом перелезла на нижние ветки. Приняв протянутую ладонь князя, спрыгнула вниз, отряхнулась. Подумывала ещё поклониться и потребовать оваций, но поняла, что Всемил и без того обескуражен моим мастерством.

— Вроде бы, — продолжил он, — она очень хочет повидать тебя.

Неужели матушка вспомнила о любви к дочери-неудачнице? Верилось с трудом, но на душе полегчало. Значит, меня здесь ждали. Я не была чужой.

На обратном пути нам встретился вихрастый юноша в безобразной одежде всех цветов радуги. Он схватился за сердце и вопросил:

— Вы из города?!

— Да, — призналась я, отступая за князя.

Тот загородил меня широченной спиной и подбоченился. Экий храбрец.

— Ведьма? — продолжил допрашивать юноша.

— Д-да, — машинально кивнула я. — Нет! Я — колдунья.

Он надул губы, но махнул рукой. Дескать: «Сойдет».

— Вы обязаны меня выслушать, — заявил, взлохмачивая и без того топорщившуюся челку.

— Да ну?

— Именно. Я — поэт, слагающий славные сказы о бесовских отродьях. Меня пророчат в великие сказатели!

— Кто пророчит?

— Да какая разница, — ответил юноша. — Ну, коль важно вам, то... Мамка хвалит, тетки по папеньке. Не в том деле, я ж не зазнаюсь. Лучше послушайте…

Он преградил нам дорогу и расставил руки, чтобы мы не вздумали обогнуть его.

Пришлось выслушать.

— Выходит ведьма на поляну! — жутко вскричал «поэт». — Вершить свой грозный ритуал. Поглубже натянувши шляпу…

Такого издевательства над всеми ведьмами в целом и лично над собственными ушами я не выдержала, поэтому перебила разошедшегося сказателя.

— А с чего вы взяли, что…

— Что ведьмы такие? О, не вы первая спрашиваете. И, боюсь, не последняя. Поверьте, я их прекрасно чувствую!

Я, не вылезая из укрытия, покачала пальцем.

— С чего вы взяли, что вообще умеете писать?

— Так говорю ж: мамка с тетками врать не будут, — опешил юноша.— Да и все вокруг меня нахваливают. И друзья, и враги. Даже здешняя кикимора признала мой дар! Я уже и письмо отправил. На турнир между сказателями. А что? Вы нашли неточность? Где?

— Отойди, мальчик.

Всемил грозно надвинулся на того.

— Хотите послушать моё новое, гениальное? — не сдавался «поэт».

— Новое?

— Только что родилось!

— И уже гениальное? Уйди. — Я нахмурилась.

— Ты б шел, дружище, — предостерегающе заметил князь. — Она и сжечь может.

— Ну и ладно! — Юноша вздернул подбородок и замахал тощими кулачками. — Вы ещё услышите обо мне. И поверьте, пожалеете! Никакая вы не ведьма! Так, девка подзаборная!

Договорить он не успел, потому как я пронзительно свистнула и пропела загробным голосом:

— Призываю мертвецов аки грешников, дабы изничтожить молодца юного, поэта непризнанного, ибо надоел он мне, ведьме бесовской, силушек нет терпеть более молодецкую удаль, разделенную глупостью бесчисленной. Посему прошу душеньку его упокоить, а тело — на страдания вечные обречь. Тебя как зовут?