Правила пересадки

Глава 2. Стеклянный груз

То, что он держал в руках, не было просто урной. Это был ковчег. Стеклянный, герметично закрытый ковчег, в котором покоился весь мир одного человека. Мир, состоявший из молекул углерода, кальция, фосфора и памяти. Последней и Максим был наделен сполна, и она жгла его изнутри, как расплавленный свинец.

Он стоял на краю перрона, у зияющей пасти автобусных дверей, и чувствовал, как каждый мускул, каждое сухожилие в его теле натянуто, как струна. Его поза была неестественной, скованной – будто он нёс не предмет, а живую, хрупкую сущность, которая могла взорваться от малейшей неосторожности. Газетная бумага, в которую он запеленал стеклянный цилиндр, шуршала под его пальцами, впитывая влагу с его ладоней. «Санкт-Петербургские ведомости». Заголовок о новых поправках в налоговом кодексе частично скрывал холодную гладь стекла. Ирония не ускользала от него: последнее пристанище отца, человека, чья жизнь была подчинена строгой логике чертежей и формул, теперь было обернуто в символ сиюминутной, преходящей мирской суеты.

Водитель, массивный, уставший мужчина в засаленной кепке, бросил равнодушный взгляд на его билет и что-то пробурчал. Максим не расслышал. Весь его слух, всё его внимание было сконцентрировано на хлипком, постукивающем звуке, который издавало содержимое урны при его движении. Тихий, сухой шепот. Прах скрипел. Это был самый ужасающий звук, который он когда-либо слышал. Звук окончательности. Звук превращения плоти и крови, смеха и гнева, в безликую минеральную пыль.

Он переступил порог, и его обдало волной спертого, прогретого воздуха. Запах пластика, старой ткани, дезинфекции и чего-то сладковато-прогорклого – следы тысяч чужих путешествий, тысяч чужих жизней. Его желудок сжался. Этот автобус, этот «Млечный Путь», был ему отвратителен. Он был полной противоположностью стерильному порядку его питерской квартиры. Здесь царил хаос чужого бытия.

Его взгляд, тяжелый и затуманенный, скользнул по салону. Он искал уединения. Место, где его никто не потревожит. Где он сможет уставиться в темноту за окном и раствориться в своем горе, как в кислоте.

В пятом ряду, у окна, сидела девушка. Худая, бледная, с пустыми глазами. Она выглядела так, будто ее вывернули наизнанку и все живое из нее вынули. Рядом с ней, у прохода, было свободно. Но Максим не мог сесть там. Слишком близко. Слишком тесно. Ее боль, немая и отчаянная, была ему слишком понятна, и он боялся резонанса, боялся, что их раны начнут кровоточить в унисон.

Чуть дальше, в шестом ряду, у окна, никого не было. Идеально. Он медленно, тщательно, как сапер, минирующий поле, прошел по проходу. Его бедро задел чей-то рюкзак, торчавший в проходе, и он замер, сжав урну так, что пальцы онемели. Сердце бешено заколотилось. Глупая, животная паника: а вдруг уронит?

Он дошел до своего места. Шестой ряд, место у окна. Сначала он поставил сверток на сиденье. Потом, с трудом заставляя пальцы подчиняться, пристегнул его ремнем безопасности. Ремень лег на газету, и Максиму показалось кощунственным – удерживать прах отца инженерным приспособлением, созданным для спасения жизни. Еще один слой абсурда.

Только убедившись, что сосуд надежно закреплен, он снял свое темное, добротное пальто, аккуратно сложил его и убрал на полку над головой. Потом сел. Сиденье прогнулось с тихим скрипом. Он ощущал присутствие урны на соседнем кресле так остро, будто это был не предмет, а живой человек. Отец. Молчаливый, неодобрительный, вечно занятый.

Он положил ладони на колени, выпрямил спину. Движения его были резкими, угловатыми, лишенными плавности. Он чувствовал себя роботом, собранным из чужих, плохо подогнанных деталей. Внутри него бушевала буря, но снаружи – лишь ледяная глыба.

Мимо него, направляясь к задним рядам, прошел парень с гитарой. Парень был полной его противоположностью – разболтанный, улыбчивый, его энергия била через край, как пар из перегретого котла. Его взгляд на секунду задержался на Максиме, на пристегнутой урне, на его каменном лице. В глазах парня мелькнуло что-то – не испуг, а скорее любопытство, смешанное с легким недоумением. Он улыбнулся – быстрая, бессознательная попытка установить контакт, разрядить обстановку. Максим встретил его улыбку абсолютно пустым, невидящим взглядом. Парень поспешил дальше, и Максим почувствовал слабое удовлетворение. Он оттолкнул его. Он хотел оттолкнуть всех.

Стоило автобусу тронуться, он повернулся к окну. За стеклом плыл ночной пейзаж. Черные силуэты деревьев, редкие огни далеких домов. Он видел в стекле свое отражение – бледное, искаженное матовой поверхностью лицо с темными провалами глаз. И за своим отражением он видел отражение девушки из пятого ряда. Она тоже смотрела в окно. Два одиноких острова в одном океане ночи, разделенные узким проливом прохода.

Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться. Но внутреннее кино начиналось снова. Не цветное, яркое, а черно-белое, как старые фотографии.

Он, семилетний, приносит отцу свой рисунок – синий трактор с красными колесами. Отец, не отрываясь от чертежей, бросает короткий взгляд. «Колеса не могут быть красными, Максим. И ось тут непропорциональна. Переделай».

Он, шестнадцатилетний, с гордостью сообщает, что поступил в тот же политех, что и отец. Тот кивает: «Главное – не подведи». Ни «молодец», ни «я горжусь».

Они в больнице. Отец, внезапно маленький и хрупкий в казенной пижаме, смотрит в окно. Его руки, всегда такие сильные, лежат на одеяле, беспомощные. «Отвези меня домой, Максим. В Новгород. К воде». Это была не просьба. Это был приказ. Последний приказ. И он, Максим, сидел рядом и не мог выдавить из себя ничего, кроме дежурного: «Не волнуйся, все будет хорошо».