Правила пересадки

Глава 5. Лёд тронулся

Сон, нахлынувший на Алёну, был не отдыхом, а продолжением бодрствования иными средствами. Он был черно-белым, беззвучным, как немое кино, где она снова и снова проживала тот момент в раздевалке. Холодная плитка под ногами, душащий запах чужих духов, доносящийся из зала гул голосов, и лицо Артёма – бледное, сведенное мышечной судорогой. Его губы шевелятся, но она не слышит слов, лишь видит, как крошатся и осыпаются в небытие осколки её будущего. Она стояла, сжимая в онемевших пальцах стебли, и смотрела, как тончайшие лепестки слоновой кости один за другим отделяются от бутонов и медленно, словно в безвоздушном пространстве, кружатся в падении, превращаясь в прах ещё до того, как коснуться пола.

Её тело, сидящее в автобусном кресле, дёрнулось, следуя за внутренним импульсом – поймать, сохранить, остановить это разрушение. Локоть резко дёрнулся, наткнувшись на жёсткий пластик подлокотника. Боль, острая и реальная, на секунду вырвала её из морока. Она открыла глаза, дезориентированная. Где она? Не в той проклятой раздевалке. Гул был не от гостей, а от двигателя. И запах… запах был другим – спёртым, синтетическим, с лёгкой нотой чужого пота и металла.

Она была в автобусе. Ночном автобусе. Пожилая женщина пересела на свободное место через проход и теперь тихонько посапывала во сне. Память медленно возвращалась, принося с собой обрывки недавнего разговора, вкус белевской пастилы на языке и призрачное ощущение спокойствия, исходившее от этой женщины. Оно всё ещё витало вокруг, как тёплый шарф, но уже не могло полностью защитить от пронизывающего холода реальности. Кошмар был сильнее.

Она потянулась к рюкзаку, стоявшему в ногах ближе к проходу. Ей нужна была вода. Горло пересохло, сжатое невыплаканными слезами. В полумраке салона, подсвеченном лишь тусклыми ночниками у пола, она с трудом различала очертания вещей. Её движения были скованными, медленными, как у выздоравливающего после тяжёлой болезни.

И в этот момент из задней части салона послышались шаги. Тяжёлые, немного неуверенные, будто человек нёс что-то хрупкое и громоздкое. Это был Игорь. Ему стало нестерпимо скучно сидеть на месте. Энергия, как электрический ток, била в его пальцы, требовала выхода. Он решил пройтись до туалета и обратно – размять ноги, заодно ещё раз оценить обстановку, этот странный микрокосм, в котором он оказался.

Он шёл, слегка пошатываясь в такт покачиванию автобуса, его гитара в чехле была закинута за спину – не смог оставить ее на месте даже на минуты отсутствия. Он не видел рюкзак Алёны, теперь слегка выдвинутый в проход. Его внимание было приковано к мужчине с загадочным свёртком. Игорь всё ещё ломал голову, что бы это могло быть. Его взгляд, скользнув по лицу Максима, застывшему в маске отрешённости, наткнулся на свёрток, аккуратно пристёгнутый ремнём. «Ну точно, какая-то дичь, – с внутренним смешком подумал Игорь. – Может, артефакт какой, украденный из музея? Или части коллайдера?»

Он был так поглощён своими фантазиями, что не рассчитал движение. Автобус налетел на небольшую неровность, и его качнуло. Гитара соскользнула с его спины, всем своим массивным корпусом в жёстком чехле, описала короткую, но решительную дугу и со всего размаху угодила в бок рюкзака Алёны.

Удар был не сильным, но точным. Рюкзак, и без того стоявший неустойчиво, с грохотом опрокинулся на бок. Замок, не до конца застёгнутый, с треском лопнул.

И всё замерло.

На несколько секунд в салоне воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом двигателя. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

А потом произошло то, что Алёна видела во сне. Медленно, почти торжественно, из распахнутой пасти рюкзака выскользнула изящная картонная коробочка в грубой крафтовой бумаге. Она ударилась о пол, и крышечка отскочила. И тогда… тогда всё её несбывшееся счастье, весь её позор, вся её боль выплеснулись наружу.

Засохшие цветы. Бывшие когда-то роскошными розами цвета слоновой кости, а ныне – хрупкие, бурые по краям, почти прозрачные скелеты былой красоты. Они с тихим, шелестящим, словно предсмертный вздох, звуком рассыпались по грязному, протёртому ковровому покрытию автобуса. Лепестки, стебли, маленькие засохшие листочки – всё смешалось в унылую, жалкую кучку праха. Прах её любви. Прах её надежд.

Алёна застыла, не в силах пошевелиться. Она смотрела на это месиво, и в её глазах отражалось такое неподдельное, такое всепоглощающее отчаяние, что стало страшно. Она не плакала. Она просто смотрела, как умирает последний, самый главный символ её прежней жизни. Публично. На глазах у чужих людей.

Игорь застыл как вкопанный. Вся его развязность, всё его бахвальство мгновенно испарились. Он смотрел то на рассыпавшиеся цветы, то на лицо девушки, и в его душе, такой легкомысленной и привыкшей отскакивать от проблем, как мячик, впервые за долгое время шевельнулось что-то тяжёлое и незнакомое – стыд. Жгучий, пронизывающий стыд. Он понимал, что это не просто цветы. Это было что-то сокровенное. Что-то важное. И он, своим дурацким, неосторожным движением, вломился в чужую боль, растоптал её, выставил на всеобщее обозрение.

– Э… я… – начал он, но слова застряли в горле. Его обычно быстрый язык заплетался.

Шум и общее напряжение привлекли внимание Максима. Он находился в своей привычной прострации, мысленно ведя бесконечный диалог с отцом, пытаясь найти подходящие слова, которые не нашёл при его жизни. Резкий звук падения и последующая тишина выдернули его из этого мучительного транса. Он инстинктивно, резко повернул голову на источник беспокойства и дернулся вперед. И в этом порывистом движении его локоть, не рассчитанный, не скоординированный, с силой ткнулся в плечо Софьи, которая, проснувшись от шума, уже наклонилась, чтобы посмотреть, что случилось.