Правила пересадки

Глава 6. Ночные разговоры

После взрыва тишины, последовавшего за инцидентом с цветами и урной, в салоне воцарилась иная атмосфера. Напряженность не исчезла, но переплавилась в нечто более сложное и многогранное. Теперь это была не просто тишина незнакомцев, а молчаливое соглашение людей, ставших невольными свидетелями самых уязвимых моментов друг друга. Воздух был густым, насыщенным невысказанными вопросами, стыдом, любопытством и зарождающимся, против воли, сочувствием.

Алёна сидела, уставившись в темноту за окном, но больше не видела в ней убежища. Теперь стекло было экраном, на который проецировались образы минувшего кошмара, смешанные с только что произошедшим. Жесткий пластик сиденья впивался в тело, каждый нерв был оголен и звенел, как натянутая струна. Сон бежал от нее, как от огня. За веками стояла сухая, жгучая боль, а в ушах пульсировал приглушенный гул двигателя, сливаясь с навязчивым, прокручивающимся в голове диалогом.

«Выбросьте».

Она сказала это. И он, этот вертлявый парень с гитарой, послушно собрал и выбросил. Но могла ли она выбросить память? Могла ли она стереть тот момент, когда последний материальный символ ее «да» превратился в мусор на полу автобуса? И этот мужчина… этот Максим. С его «прахом отца». Рядом с его утратой ее собственная показалась такой… мелкой. Эгоистичной. Несчастная невеста, у которой отняли игрушку. Эта мысль была горькой и унизительной, но от этого не менее истинной.

Она ощущала взгляды. Не навязчивые, а скорее краем зрения, будто другие пассажиры, не вовлеченные в их драму, теперь с осторожным интересом рассматривали этот странный квартет. Пожилая женщина с мишкой, девушка-призрак, мрачный мужчина с урной и виноватый музыкант. Готовая труппа для абсурдистского спектакля.

Сзади доносилось шуршание. Игорь не мог усидеть на месте. Его обычная беспечность была ранена. Он чувствовал себя слоном в посудной лавке, который не просто разбил вазу, а вломился в храм чужого горя. Его пальцы нервно барабанили по крышке гитарного чехла. Он смотрел на спину Алёны, такую хрупкую и закрытую, и ему до боли хотелось исправить ситуацию. Сделать что-то. Что угодно. Заговорить, пошутить, как он всегда это делал. Но все слова казались плоскими и фальшивыми.

В конце концов, он не выдержал. С громким вздохом, который должен был сигнализировать о его приближении, он поднялся и прошел несколько шагов вперед, остановившись в проходе рядом с ее креслом.

– Э-э-э… – начал он, нарушая тишину, и его голос прозвучал неестественно громко. – Не хотите чаю?

Алёна медленно, словно с большим усилием, повернула к нему голову. Ее глаза в полумраке казались огромными, бездонными озерами, в которых утонул весь свет.

– Что? – ее голос был хриплым шепотом.

– Чай. У меня есть. В термосе. – Игорь потряс перед собой армейским термосом в сером чехле. – Крепкий, сладкий. Согревает. И… ну, в общем, помогает.

Он улыбнулся своей самой заискивающей, виноватой улыбкой. Но на этот раз она не сработала.

Алёна смотрела на него с таким ледяным, безразличным презрением, что ему стало физически холодно.

– Вам что, мало того, что вы сделали? – произнесла она тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. – Вы рассыпали мои цветы. Выставили мою личную жизнь на всеобщее обозрение. Теперь вы хотите устроить чаепитие? Чтобы обсудить, насколько вкусен чай с прахом моего счастья?

Ее слова повисли в воздухе, острые и ядовитые. Игорь отшатнулся, словно от удара. Его улыбка погасла.

– Я… я не для… Я просто хотел… – он запнулся, впервые в жизни чувствуя себя полным идиотом. Его обычная уверенность рассыпалась в прах.

– Просто хотели сделать доброе дело? – она закончила за него, и в ее голосе зазвучала горькая, уставшая ирония. – Не надо. Пожалуйста. Просто… оставьте меня в покое. Сидите со своим чаем и своей гитарой там, сзади. Играйте себе что-нибудь веселое. У вас ведь это хорошо получается, правда? Веселиться, когда у других рушится жизнь.

Это было несправедливо. И он, и она это знали. Но боль искажала реальность, делала ее уродливой и злой. Она хотела причинить ему боль, потому что сама была вся – одна сплошная, незаживающая рана.

Игорь сглотнул. Его лицо стало серьезным. Вся его дурашливость куда-то испарилась.

– Ладно, – тихо сказал он. – Понял. Извините еще раз. За… за все.

Он развернулся и пошел назад, на свое место, сутулясь и чувствуя себя последним подонком. Его попытка залатать дыру, которую он сам и проделал, обернулась полным провалом.

Алёна, оставшись одна, сжала кулаки. Ей не стало легче. Ей стало хуже. Теперь к ее боли добавилось чувство стыда за собственную жестокость. Зачем она это сделала? Он же просто пытался… Он был неловким, глупым, но не злым. Она выплеснула на него всю свою накопленную горечь, и теперь это ядовитое облако висело между ними.

Она закрыла глаза, пытаясь загнать обратно нахлынувшие слезы. Но они не шли. Внутри была лишь сухая, выжженная пустыня.

Максим наблюдал за этой короткой, колкой сценой краем глаза. Он сидел, все так же выпрямив спину, его рука лежала на свертке с урной, но теперь уже не сжимала его в судорожной попытке защитить. Стыд, испытанный им несколько минут назад, начал потихоньку отступать, уступая место странному, почти клиническому интересу. Он был инженером. Он привык наблюдать за процессами, анализировать взаимодействия.