Правила пересадки

Глава 14. Чай с мёдом и правдой

Суздальский вечер вползал в город не спеша, как опытный художник, заливая улицы густой, сизой акварелью. Фонари зажигались по одному, их тусклый свет боролся с наступающими сумерками, создавая причудливые тени от резных наличников и церковных оград. Воздух, ещё недавно напоённый сладким гулом ярмарки, теперь был тих и прозрачен, пахнул дымком из печных труб и влажной, остывающей землёй.

Их маленькая группа, после импровизированного концерта Игоря, медленно брела по пустеющим улицам. Игорь шёл впереди, всё ещё находясь под действием своего музыкального транса, его гитара мягко покачивалась за спиной. Алёна – на шаг сзади, погружённая в свои противоречивые чувства, её взгляд то и дело задерживался на его спине, а затем резко отводился в сторону.

Максим и Софья замыкали шествие. Они шли молча, но их молчание было не тяжёлым, а умиротворённым, как будто они несли с собой эхо только что прозвучавшей музыки.

Они вышли на берег реки Каменки. Вода текла медленно, почти незаметно, отражая в себе последние отсветы заката и тёмные силуэты плакучих ив, склонившихся над самой гладью. На берегу стояла старая, почерневшая от времени беседка-ротонда с колоннами. В ней было пусто.

– Ой, давайте присядем, – предложила Софья, слегка опираясь на трость, которую она купила себе на ярмарке – простую, дубовую, с набалдашником в виде медвежьей головы. – Ноги уже не те, что в двадцать лет. Да и вид тут такой смирный.

Они вошли под купол беседки. Игорь и Алёна сели на одну скамью, глядя на воду. Максим и Софья – на противоположную. На несколько минут воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды и редкими криками пролетающих над рекой птиц.

Софья достала из своей объёмистой сумки-кошёлки маленький походный термос и ту самую баночку липового мёда, купленную в начале дня.

– Холодно становится, – сказала она, откручивая крышку термоса. – Нужно согреться изнутри. Максим, милый, достань-ка, пожалуйста, те кружки, что мы купили.

Максим, немного удивлённый, но покорный, достал из пакета две глиняные кружки – грубые, без глазури, но приятные на ощупь. Софья налила в них душистый чай – она, оказывается, успела попросить кипяток в одной из закрывающихся чайных. Потом длинной деревянной ложкой, тоже новой, она положила в каждую кружку по большой, янтарной ложке мёда.

– Помешай, – мягко приказала она Максиму, протягивая ему одну из кружек. – Чтобы мёд растворился. Это важно.

Максим взял кружку. Тепло от неё приятно обожгло его ладони, всегда холодные от напряжения. Он стал медленно помешивать чай ложкой. Мёд неохотно таял, тянулся за ней золотистыми нитями, наполняя воздух вокруг сладким, цветочным ароматом.

Он поднёс кружку к губам, сделал маленький глоток. Напиток был идеальным – не обжигающим, а согревающим, с нежным вкусом чая и мёда, который обволакивал горло, словно шёлк.

– Спасибо, – тихо сказал он.

– Не за что, – ответила Софья, с наслаждением потягивая свой чай. – В дороге нужно уметь создавать уют. Это закон.

Они сидели и пили чай, глядя на темнеющую реку. На другом берегу зажигались огоньки в окнах домов. Откуда-то доносился смех. Мир казался невероятно спокойным и далёким от всех тревог.

– Расскажи мне о нём, – вдруг тихо сказала Софья, не глядя на Максима. – Об отце. Каким он был?

Вопрос прозвучал так естественно, так ненавязчиво, что у Максима не возникло ни малейшего желания защищаться или уклоняться. Возможно, сказывалась усталость. Возможно, та обстановка доверия, что создала Софья. А возможно, чай с мёдом действительно обладал магическими свойствами.

Максим опустил взгляд на свою кружку. Пар поднимался от неё тонкой струйкой, тая в прохладном воздухе.

– Он был… инженером, – начал он медленно, подбирая слова. – Очень хорошим инженером. Всю жизнь проработал в проектном институте. Строил мосты. Он… он очень ценил точность. Порядок. Логику.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Внутри него поднималась старая, знакомая горечь.

– Со мной… ему было трудно. Я не был… идеальным сыном. Не так хорошо учился в школе, как он хотел. Увлекался музыкой, потом – фотографией. Ерундой, как он говорил. Он хотел, чтобы я пошёл по его стопам. Стал инженером. И я… я стал. Но я не был гением, как он. Я был просто… середнячком.

Он снова сделал глоток чая. Сладость мёда вдруг показалась ему приторной, почти неприятной.

– Мы почти не разговаривали. Вернее, разговаривали только о деле. «Как дела на работе?» – «Нормально». «Деньги есть?» – «Есть». И всё. А потом… потом он заболел. Рак. Всё было очень быстро.

Голос Максима дрогнул. Он сжал кружку так, что костяшки пальцев побелели.

– Я приходил к нему в больницу. Каждый день. Сидел по несколько часов. И… и я не мог найти слов. Не тех деловых, не тех, что всегда. А самых… простых. Я хотел сказать ему, что… что я его люблю. Что я благодарен ему за всё. Что я прошу прощения за то, что не оправдал его надежд. Но… я не смог. В горле стоял ком. А он лежал, смотрел в окно, и я видел в его глазах… разочарование. Он ждал. А я молчал. И вот… теперь уже поздно.

Он замолчал, исчерпанный. Признание, которое он так долго носил в себе, наконец вырвалось наружу, и оно было таким же горьким, как полынь.

Софья слушала его, не перебивая. Её лицо было серьёзным, внимательным. Когда он закончил, она не стала его утешать. Не сказала «он знал» или «он вас любил». Она просто вздохнула, глядя на тёмную воду.