Правила пересадки

Глава 15. Цветок для незнакомки

Путь от реки к автовокзалу пролегал через тихие, погружённые в вечернюю дремоту улочки старого города. Фонари стояли здесь редко, и их жёлтые, размытые круги света лишь подчёркивали густую, почти бархатную синеву между ними, где тонули фасады деревянных домов с зашторенными окнами. В некоторых окнах тускло светились отражения уличных огней, словно догорающие угольки, а где-то сквозь щель в шторах пробивалась тонкая золотая нить – признак не уснувшей еще жизни. Воздух, уже по-осеннему колкий, пах дымом из печных труб, влажной, отсыревшей листвой, прилипшей к потемневшему асфальту, и далёким, едва уловимым, но таким домашним ароматом печёного хлеба – кто-то готовил ужин, последнюю трапезу уходящего дня, и этот запах, как призрак, блуждал по переулкам, напоминая о простых радостях, которые Алёна, казалось, разучилась чувствовать.

Они шли не спеша, растянувшись небольшой цепочкой. Игорь, немного впереди, задавал шаг. Он не оборачивался постоянно, но время от времени, на поворотах или перед особенно тёмным участком, его тень удлинялась, и он, замедляясь, бросал беглый взгляд через плечо, чтобы убедиться, что все идут, что группа не распалась. Его гитара в потёртом чехле за спиной мягко поскрипывала в такт шагам, этот звук стал саундтреком их неспешного шествия. Софья опиралась на свою новую, ещё не обжитую трость, и её шаги были медленными, размеренными, но удивительно твёрдыми для её возраста и недавней слабости; казалось, каждый её шаг был маленькой, но значимой победой. Максим шёл рядом с ней, его обычно напряжённая, собранная фигура сейчас казалась чуть более расслабленной, плечи не были так жёстко отведены назад, а руки болтались свободно, словно из него, и правда, выпустили немного того сжатого воздуха, которым он был наполнен. Алёна замыкала шествие, её руки были глубоко засунуты в карманы куртки, а взгляд, как обычно, упорно устремлён в землю, будто она считала трещинки на брусчатке или размышляла о том, куда исчезают уличные коты с наступлением вечера.

Но сегодня что-то было иначе. Стена, которую она выстраивала вокруг себя все эти месяцы, всё ещё стояла нерушимой крепостью, но после всего пережитого за этот странный день – после молчания смотровой площадки, пронзившего душу, после шумной и беззаботной ярмарки, после музыки Игоря, которая нашла потаённые струны внутри, и той тихой, доверительной беседы, что она подсмотрела между Максимом и Софьей – в этой каменной стене появились не просто трещины, а целые расщелины. Сквозь них просачивались обрывки чувств, которые она так тщательно подавляла: не только любопытство и смутная благодарность, но и нечто, пугающее её больше всего, – живой, неподконтрольный интерес к происходящему вокруг, к этим людям.

Она украдкой, из-под опущенных ресниц, наблюдала за Игорем. Он шёл, слегка подпрыгивая на неровностях старой брусчатки, и что-то насвистывал – ту самую мелодию, что играл на ярмарке, отрывистую и немного грустную. Он был как порыв свежего, пронизывающего ветра – непредсказуемый, неудобный, сметающий всё на своём пути, но несущий в себе странную, животворящую энергию, энергию настоящей, а не бутафорской жизни. Он был полной противоположностью Артёму. Артём был… ровным. Предсказуемым, как шкала точного термометра. Его любовь была тихой, удобной, лишённой резких движений, громких слов и спонтанных поступков. До тех пор, пока однажды не превратилась в такое же ровное, удобное и тихое ледяное безразличие.

Мысль о нём, как всегда, вызвала приступ тошнотворной, знакомой до боли. Алёна сжала кулаки в карманах, так что ногти впились в ладони, пытаясь отогнать навязчивый образ его бледного, испуганного лица в тот роковой день свадьбы. «Это ошибка». Эти два коротких, отточенных, как лезвие, слова выжгли в ней дыру, которая, казалось, никогда и ничем не зарастёт, останется вечным холодным сквозняком в душе.

Внезапно впереди идущий Игорь остановился. Они неожиданно вышли на небольшую, уютную площадь, скрытую в паутине переулков. В центре её, засыпанный опавшей липой, стоял на высоком постаменте памятник какому-то забытому древнему князю, сурово взирающему на современный мир. Вокруг расстилался ухоженный, но пустынный в этот час сквер с аккуратными, уже опустевшими клумбами. Большинство цветов давно отцвело, смирившись с неминуемой зимой, но на одной из клумб, под защитой раскидистой старой липы, чьи ветви как купол укрывали это место, ещё алели, словно капли застывшей крови, несколько одиноких георгинов – тёмно-бордовых, почти чёрных в сгущающихся сумерках, с ярко-жёлтой, горящей изнутри сердцевиной. Они казались последним, отчаянным вздохом уходящего лета, его прощальной, лебединой песней, исполненной гордой печали.

Игорь медленно, почти на цыпочках, подошёл к клумбе и замер, склонив голову, рассматривая цветы. Алёна, остановившись в нескольких шагах, смотрела на него с привычным раздражением, смешанным теперь с усталым любопытством. «Что он ещё придумает? – с раздражением подумала она. – Сорвёт цветок на память? Начнёт петь им серенаду? Будет рассуждать о бренности бытия?»

Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто стоял и смотрел, заложив руки за спину, и на его лице, освещённом жёлтым светом одинокого фонаря, было выражение не баловства или насмешки, а чего-то другого. Почти благоговения. Тишины. В этот момент он казался совершенно чужим тому шумному парню с гитарой.

В это время из-за угла сквера, постукивая по плитке маленькими ботинками, вышла девочка. Лет пяти, не больше. Она была одна. В одной руке она тащила за верёвочку потрёпанного, видавшего виды плюшевого зайца за ухо, в другой – скомканный, переливающийся фантик. Её курточка была расстёгнута, показывая пёструю кофту, а на ногах были надеты разные носки – один в розовых единорогов, другой просто синий. Она, не глядя по сторонам, подошла к самой клумбе и, не обращая внимания на Игоря, уставилась на георгины. Её личико, пухлое и испачканное в чём-то тёмном, возможно, шоколаде, выражало крайнюю, всепоглощающую степень сосредоточенности.