Правила пересадки

Глава 23. Дорога домой

Автобус, на который они в итоге сели после недолгого ожидания на пыльном новгородском вокзале, был полной, разительной противоположностью их комфортабельного «Млечного Пути». Старый, видавший виды, проржавевший по стыкам «ПАЗик», выкрашенный в тускло-зелёный, болотный цвет, внутри пахший стойкой смесью овечьей шерсти, солярки, кислого хлеба и немытого тела. Он не летел по гладкой трассе, а неспешно, с надсадным придыханием изношенного двигателя, полз по разбитым, ухабистым просёлочным дорогам, сворачивая к крошечным, затерянным среди бескрайних новгородских полей и перелесков деревенькам, чьи названия звучали как отзвуки другой эпохи.

В салоне, помимо них, было всего несколько пассажиров, слившихся с этим аскетичным бытом. Пожилая, молчаливая женщина в платке, с двумя живыми, перепуганными курами в плетёной клетке у заскорузлых ног. Молодой парень в потрёпанном камуфляже, крепко спавший, прислонившись головой к холодному, грязному стеклу, его лицо было безмятежным и пустым. Водитель, суровый, обветренный мужчина с лицом, словно высеченным из песчаника, не выпускал изо рта самокрутку и рулил почти одним мизинцем, его движения были до автоматизма отточены годами монотонной работы на этих бесконечных грунтовках.

Игорь, Максим и Софья устроились на заднем ряду, где трясло меньше всего. Игорь уткнулся лбом в прохладное стекло, но видел не проплывающие мимо унылые пейзажи, а внутреннюю, выстроенную им самим стену, сложенную из кирпичей обиды, сомнений и горькой иронии. Каждый новый километр, удалявший их от Новгорода, от цивилизации, казался ему не шагом к цели, а шагом в глухую, беспросветную пропасть безумия. Что, если старая Софья, со всей своей верой и интуицией, ошибается? Что, если Алёна в это самое время уже где-то далеко, а они, три дурака, тратят последние силы и средства на бессмысленные блуждания по глухомани? Его пальцы нервно, безостановочно барабанили по колену, отбивая ритм несуществующей, тревожной и безысходной мелодии.

Максим внешне сохранял ледяное спокойствие, сидя с прямой спиной и сложенными на коленях руками, но внутри его тоже терзала едкая неуверенность. Он выполнил свою главную, всепоглощающую задачу, и всё, что происходило после церемонии на озере, было для него terra incognita, не нанесённой на карту его жизни территорией. Следовать за старушкой, ориентирующейся по смутным, шестидесятилетней давности детским воспоминаниям, казалось верхом иррациональности, абсурдом, на который способны только герои дешёвых романов. Но иного выбора, пристанища, цели у него не было. Возвращаться к стерильной, выхолощенной пустоте своей прежней питерской жизни он уже не мог физически. Не мог и не хотел.

А Софья... Софья сидела у окна, положив обе руки на набалдашник своей трости, и её взгляд был устремлён не на дорогу, а куда-то глубоко внутрь себя, в те потаённые кладовые памяти, где время текло вспять. Она была их компасом, их путеводной звездой. Но компасом особого, не материального рода – её стрелкой была не магнитная северная стрелка, а тончайшая, почти невесомая, но невероятно прочная нить воспоминаний, тянущаяся из сегодняшнего дня в далёкое, солнечное детство.

Она не смотрела на свою физическую карту. Та лежала свёрнутой у неё на коленях, как священный свиток. Она смотрела в запылённое окно, и её глаза, мудрые, выцветшие и немного уставшие, выхватывали из мелькающего, однообразного пейзажа ориентиры, невидимые и бессмысленные для любого другого человека.

– Вот здесь, на этом пригорке, – тихо, почти для себя, сказала она, когда автобус, кренясь на выбоинах, проезжал мимо старой, полуразрушенной кирпичной церквушки, поросшей бурьяном и молодыми берёзками, – мы с отцом всегда, в любую погоду, останавливались. Он выключал мотор и говорил: «Соня, смотри, какая красота-то господня. Какая твердыня». А мама потом всегда сердилась, что мы опаздываем к воскресному обеду.

Игорь и Максим смотрели на живописные руины. Ничего особенного. Груда обожжённого кирпича, провалившаяся крыша, сквозь которую было вино серое небо. Но для Софьи это была не просто руина, а живой, дышащий свидетель её безвозвратно ушедшего прошлого, хранитель её личной истории.

Вскоре автобус, скрежеща тормозами, свернул с относительно ровного асфальта на раскисшую от недавних дождей грунтовую дорогу, и его начало трясти так, что зубы стучали в унисон. Они ехали теперь через лес – старый, величественный, смешанный, с могучими, в два обхвата соснами и стройными, уже наполовину обнажёнными берёзами, золотистая листва которых кружилась в воздухе, опускаясь на грязное лобовое стекло. Солнце, стоявшее уже низко, пробивалось сквозь густые кроны, создавая на земле и на их лицах причудливый, постоянно меняющийся узор из света и глубокой тени.

– Запомните этот поворот, – вдруг сказала Софья, указывая тростью на едва заметную, почти заросшую молодым ельником развилку. – Здесь, под этим большим валуном, всегда, в сумерках, сидел старый, седой лис. Рыжий, с умными глазами. Он выходил на дорогу, садился на задние лапы и провожал наш воз взглядом, будто проверяя, свои ли едут. Отец говорил, что это – хранитель этих мест. Дух леса.

Максим невольно скептически поднял бровь. Лис? Один и тот же, шестьдесят лет спустя? Это пахло уже откровенным фольклором. Но, посмотрев на окаменевшее лицо Игоря и сосредоточенный профиль Софьи, он промолчал, проглотив комментарий.

Чем дальше они углублялись в чащу леса, тем сильнее, заметнее для окружающих, менялась сама Софья. Её обычно сгорбленная поза становилась всё более прямой, почти юношеской, взгляд – более острым, живым, цепким. Она не просто пассивно вспоминала – она активно возвращалась. С каждым новым километром, с каждым знакомым, только ей ведомым ориентиром, годы словно спадали с неё, как старая, ветхая кожа, и сквозь сетку морщин всё явственнее проступали черты той самой девочки с пожелтевшей фотографии – любопытной, восторженной, с двумя торчащими в разные стороны косичками и веснушками на носу.