Правила приобретения

Глава 4: Le quatrième état, c'est moi

Глава 4: Le quatrième état, c'est moi[1]

4 декабря 1823 года, Нью-Йорк

Я с довольным вздохом сел за стол и изобразил широкую восторженную улыбку, которая стала чем-то вроде моей визитной карточки. Улыбка в равной степени как успокаивала, так и выводила из равновесия потенциальных деловых партнеров, хотя в данном случае я хотел только первого, поскольку у мужчин, сидящих за столом, не должно быть причин для беспокойства.

“Дамы и господа, я благодарю вас всех за то, что вы пришли по моей просьбе, некоторые из вас проделали довольно долгий путь, чтобы попасть сюда, и я бесконечно благодарен, что вы это сделали. Ради целесообразности я хотел бы, чтобы все представились друг другу, пожалуйста, укажите свои имена, квалификацию и то, что вы надеетесь привнести в эту публикацию. Я хотел бы начать с вас, мистер Абелл.”

Мужчина кивнул и встал с легким поклоном, хотя и гораздо менее драматичным, чем те, которые я обычно делаю. “Приветствую, меня зовут Аруна Абелл, я работал подмастерьем печатника, прежде чем мистер Рузвельт любезно предложил мне работу в этом издании. Я надеюсь, помочь в поддержании работы типографий, налаживании наших каналов распространения, привлечении большего числа молодых журналистов и писателей к работе здесь, а также я надеюсь время от времени присылать определенные статьи. Я с нетерпением жду возможности поработать со всеми вами”.

За представлением последовали короткие аплодисменты и бормотание. Удивительно, но следующим заговорил единственный иностранец, которого я нанял для этого предприятия, его сильный французский акцент ясно давал понять, что он иностранец, но его обширный словарный запас свидетельствовал о том, что он был высокообразованным. “Всем доброе утро, меня зовут Жан-Батист Мартин. Я был владельцем достаточно успешной газеты в Париже и надеюсь с пользой использовать свой опыт в качестве издателя и редактора”.

Рыжеволосый каролинец слегка хихикнул над акцентом Жана, хотя француз, казалось, воспринял это с юмором, если судить по закатыванию его глаз.

“Я полагаю, было бы невежливо не представиться следующим”, - сказал Джеймс, слегка покачав головой после небольшой серии приглушенных хлопков в честь Джин. “Меня зовут Джеймс Акин. Я иллюстратор и отвечаю за сатиру в газете”.

“Сатира?” - спросила Мария Чайлд, единственная женщина в комнате. Ее представление было излишним, поскольку она прибыла самой ранней и уже представилась всем за чаем.

Он улыбнулся и сказал: “Да, видите ли, женевец изобрел новый тип принтера, который работает вроде как офорты и позволяет печатать рисунки так же хорошо, как буквы, ну… на самом деле намного медленнее, но, по словам мистера Рузвельта, это все еще приемлемая скорость для публикации этого… еженедельного журнала.”

“Так оно и есть, - ответил я с улыбкой, - и наличие иллюстраций неизменного качества — это то, что еще больше отличает нас от газет”. Я закончил свое объяснение коротким взмахом руки, показывая, что знакомство должно продолжаться.

“Меня зовут Уильям Ллойд Гаррисон. Я публиковал политические брошюры в Массачусетсе и надеюсь работать журналистом здесь”. Он прервал свои краткие аплодисменты взмахом руки и вопросом: “Но как это… иллюстрированная сатирическая работа, точно?”

Джеймс негромко рассмеялся и вытащил несколько иллюстраций, которые послужили ему своего рода собеседованием при приеме на работу. Все они были политическими и касались разных тем, на одном были изображены Наполеон и Боливар бок о бок, стоящие перед завоеванными ими землями и кричащие друг другу "моя больше". На одном был изображен владелец плантации, расстроенный тем, что его рабы притворялись глупее, чем они были на самом деле, чтобы избежать работы, и моим личным фаворитом было изображение нашего нынешнего президента Джеймса Монро, отгоняющего мух от коровы, отдаленно напоминающей формой Американский континент. Мухи, конечно, имели характерные черты европейских стран, например, у одной была корона и монокль.

К моему удивлению, это был последний член этой маленькой группы, который смеялся больше всех, когда его смех утих, он, наконец, поднял глаза и представился. Несмотря на то, что его растрепанные волосы и усталые глаза делали его похожим на бродягу, для меня он с таким же успехом мог быть самим Иисусом Христом, возвещающим о вознесении.

“Меня зовут Эдгар По. Я писатель-любитель, и мистер Рузвельт любезно предоставил мне возможность опубликовать мои рассказы в разделе художественной литературы журнала, где я также буду писать литературную критику, эссе и просматривать присланные работы, чтобы понять, следует ли нам их публиковать или нет”.

Последовал еще один короткий взрыв аплодисментов, и моя поднятая рука заставила шум утихнуть: “Вы уже получили некоторые подробности из моих писем, но я хочу повторить, каким я хочу, чтобы этот журнал был. Как вы, возможно, заметили, мы все, по крайней мере, в какой-то степени идеологически едины”. Мне даже не нужно было упоминать слово "отмена", чтобы они поняли, что я имел в виду.

“Итак, я сказал Мартину, что, по сути, предоставлю его самому себе в управлении журналом, и я намерен выполнить эту клятву”, - я сделал паузу для солидности и заметил, что всеобщее внимание было приковано ко мне, “Однако это не значит, что у меня нет определенных рекомендаций относительно того, что я хочу, чтобы Newsweek был. За исключением мистера По и мистера Акина, которые могут делать со своими разделами все, что им заблагорассудится, пока это интересно. Кем бы вы ни были раньше, теперь вы журналисты, а это значит, что вы должны смотреть на мир объективно и писать о нем. Конечно, вы можете написать о своих мнениях, но если у вас нет неопровержимых фактов, подтверждающих их, тогда вы должны заявить, что на самом деле это мнения. Кроме того, не бойтесь критиковать или высмеивать общественных деятелей, когда они этого заслуживают, у нас в стране есть свобода прессы не просто так. ‘Qui Ipsos Custodes?’ Мы те, кто привлекает общественных деятелей к ответственности, когда никто другой не может этого сделать, и пока вы не печатаете клевету, я всегда буду вставать на вашу защиту”.