Правильный выбор 2

2

Серыми тучами небо плакало с нашей разлукою.
Теперь вести мне речи только с мечтой безрукою.
И в даль свою укрываясь, ты не спеши ругать меня.
Прости, что теперь проляжет и мой путь без тебя.

Нет жизни больше без тебя!
Ни неба, ни земли... Прошу, прости меня,
Что нет теперь ни звёзд, ни солнечного дня,
Что без тебя не слышно птиц и нету сна.

Нет жизни больше без тебя!
Не расцветут сады, не озарит заря,
И в мае не гулять в сиреневых краях,
Прости, что этот мир решил забрать меня.

Нет жизни больше без тебя!
Но не забудет о любви к тебе моя душа.
Я буду рисовать себе твою любовь в глазах.
Ты только не ругай и не забудь меня.

«Тридцать семь дней в пути... Вот и Иркутск», – говорил в мыслях Алексей. Он сидел в повозке один, не как остальные осуждённые, отправляющиеся в путь группами из четырёх человек. Как ни казалось ему это странным, всё же весь его одинокий и безмолвный путь продолжался именно так, и сопровождал его ничего не объясняющий жандарм.

Сколько ни глядел Алексей вниз и ни оставался в своих размышлениях или воспоминаниях, он поднял взгляд на приближающийся берег... К пристани причалил плашкоут, на котором стояла их повозка, и её вывезли на берег. Жандарм тут же просил торопить коней, и те погнали скорее дальше. Очень скоро повозку остановили у полиции, где с Алексея были сняты цепи, а его самого отвезли к дому председателя.

Раздавшийся шёпот позади заставил Алексея на мгновение оглянуться и заметить собравшуюся толпу народа. Люди молчаливо следили за его прибытием и время от времени перешёптывались. Их глаза горели сочувствием. Кто-то из толпы даже встал в стойку смирно и отдал честь. Алексей почувствовал поддержку с их стороны, но тут его проводили дальше, и вскоре он стоял уже перед вышедшим к нему председателем...

– Мне сообщили и о вашем прибытии, князь, – объявил тут же он и встал перед Алексеем с добродушной улыбкой. – Николай Петрович Горлов, председатель Иркутского правления.
– Да, Николай Петрович, я слышал о вас от Сперанского и Батенькова, – кивнул Алексей, вспоминая то из недолгой своей службы у Сперанского.
– И я о вас от тех же! – радостно сообщил Николай Петрович. – Я знаю, что могу доверять вам, а посему предупрежу сразу, что кандалы я с первых партий осуждённых тоже снял и даю им больше отдыха, пока приходится ждать дальнейшего отправления. Я отправил их пока на винокуренные и солеваренные заводы, а не в рудники. Вы будете отправлены тоже к ним,... к вашим товарищам.

– Зачем вы докладываете мне всё это? – не понимал Алексей, стараясь стоять прямо, но усталость души и тела выдавали себя. – Проверяете, способен ли предать?
– Вы устали, – покачал головой тот и тут же приказал проводить Алексея в дом одного купца, у которого уже поселили на время некоторых из прибывших осуждённых.

Ни с кем пока Алексей не общался. Его изморённый вид побудил жильцов лишь проводить отдыхать. С этого дня всё протекало тихо, в тёплой дружеской обстановке, с хорошим ужином и поддержкой приходящих жителей.

Рано утром Алексея доставили на завод, где он тут же встретился с некоторыми из тех, кто был, как и он, осуждён на каторгу за восстание. Им разрешали больше времени проводить вместе, беседовать, рассказывать о себе. Понимая благосклонность всех вокруг, поддерживающих и словом, и духом, Алексей стал чувствовать себя немного лучше, но когда приходила ночь, мысли о родных краях и дорогих людях мучили больше...

Лето пробежало, ведя за собою осень и дополнительных осуждённых, которым тоже пришлось останавливаться в Иркутске до следующей отправки. И всем им была оказана поддержка: местные люди давали втайне и деньги, и книги, утешали как могли.

Каждый надеялся на получение хоть какой-нибудь весточки из родных краев. Вскоре узнали и о том, что вот-вот прибудет супруга одного из осуждённых, выехавшая на следующий же день после отправки мужа на каторгу... Это была Екатерина Ивановна Трубецкая.

Услышав такую весть, Алексею стало и радостно, и мучительно. Он углубился в воспоминания о своей возлюбленной, и эти воспоминания давили на душу разрывающей тоской. Алексей понимал, что и любимой сейчас тяжело, но не приедет она к нему, как супруга Трубецкого. И даже осенний ветер нёс за собой слёзы наступившей осени...

Неспешными шагами приближалась осень и в родные края, завлекая переживания лета и не отпуская боль страдающих душ. Смело зашагал сентябрь. Сильнее подули его ветра. Стали они приносить дополнительный холод тем, кого и так уже знобило от жестокой судьбы.

И совсем не мало ещё тёплых дней, но дожди говорили о приближающемся конце такого тепла. Они лили сильнее и били золотые верхушки деревьев, которые устало покачивались, как цветы, травы вокруг... А те будто устали подниматься высоко и стараться порадовать хоть кого-нибудь... Отдых требовали, покой...

Замечая поникающую природу, птицы тоже собирались в стаи. Они кучковались, вились в небе, прощались с ласковыми лучами летнего солнышка и улетали к тёплым краям. Они кружились, раздавая последние песни над лесами, лугами, где ещё пока не отцвели ни лекарственные травы, ни разноцветье нежных цветов...

Прослезившись колыхающимся на лёгком ветру ромашкам и василькам, Милана медленно гуляла по краю луга, отдаляясь к гуще леса. Возле неё, в таком же грустном молчании, шла Ирина с мешочком в руках. Укутанные в тепло платков, они плелись через лес, что хрустел под ногами множеством веток и шишек.