Правильный выбор 2

4

Лес осенний позабыл летних сказок пения.
Мир волшебный охладел и нету восхищения.
Где сирени запах был — остались лишь видения.
Соловьёв уснула трель. Душа заперта. Нет освобождения.

Томима я, закрыта я,
Как птица в клетке вечности.
Забыта я, не знаю я
Полёта радостной беспечности.
Вновь заскрипит стальная дверь.
Падёт рука бесчеловечности.
Прорваться хочет хитрый зверь,
Поймать желает лицемер.
А я жду... хоть миг сердечности.

Холодами на ветрах осень улыбается.
Как художница, она красками прославится.
Деревья дрогнут без листвы. Дожди шумят, ругаются.
Но осени тепла видны. С солнцем она встречается.

А я томлюсь, закрыта я,
Как птица в клетке вечности.
Забыта я, не знаю я
Полёта радостной беспечности.
Вновь заскрипит стальная дверь.
Падёт рука бесчеловечности.
Прорваться хочет хитрый зверь,
Поймать желает лицемер.
А я жду... хоть миг сердечности.

Милана вновь стояла у клетки с тихими в ней канарейками. Она смотрела на них. На глазах печалью искрились слёзы...

– Как я завидую вам, – вымолвила она. – Лучше быть в вашей клетке, чем в этой.
– Добрый день, Милана, – раздался позади голос графа Краусе.

Он уже некоторое время стоял на пороге и не желал нарушать тишину. О приезде его Милане не сообщали, поскольку он вызвался сам поприветствовать её и подбодрить. И как только она заговорила, он сделал шаг. Вздрогнув от неожиданности, Милана всё же осталась стоять на месте...
– Вы презираете меня? – остановился граф за её спиной.

– Мне не за что вас презирать, граф, – чуть повернув голову в его сторону, ответила она.
– Я приехал, и мне сообщили, что вы уже знаете о моём намерении, – нежно говорил он далее. – Я клянусь, от меня ждать предательства не стоит, как с вами поступил князь Алексей Нагимов.
– Алексей меня не предавал, – тут же ответила Милана и гордо выпрямилась.

Такая новость заставила графа на какое-то время застыть и молчать. Вздёрнув бровью и себя успокоив чем-то в глубоких мыслях, он всё-таки продолжил:

– Я не предполагал, что выбор вашей тётушки ляжет на меня... Она знала моего дядю. Он тоже служил в канцелярии и помог ей получить состояние вашего отца. Наверное, это сыграло свою роль.
– Мне всё равно, – покачала головой Милана.
– Я не буду обещать золотых гор, но,... если бы вы не стали мне дороги, я бы не согласился просить вашей руки, – всё нежнее стал говорить граф. – И я обещаю, если вы согласитесь, сделаю всё, что смогу, чтобы Алексею стало легче там, а князя Тихонова отпустили раньше. Вернуть Алексея я не смогу... Лишь облегчить его участь.
– Вы должны знать, граф, – хотела что-то сказать Милана, но он прервал:
– Павел Петрович...

– Павел Петрович, – повторила Милана, и душа задрожала в предчувствии нежеланного. – Я буду всегда любить Алексея.
– Ради бога, я не смею вас заставлять любить другого, – всё равно говорил он нежно.
– Это не всё, – сглотнула Милана. – Я ношу под сердцем нашего с ним ребёнка.

Была ли для графа Краусе эта новость, как гром среди ясного неба — не известно. Но молчание длилось некоторое время... Милана оставалась стоять к нему спиной. Она оставалась неподвижной и прислушивалась к каждому шороху.

Граф вздохнул глубоко. Под конец его вздоха послышалась лёгкая ухмылка, и он прокашлялся.

– Я дам ребёнку всё, что требуется... Имя, титул. Он будет учиться в лучших заведениях, – сказал он, что привело Милану в ужас, и она застыла на месте от страха за будущее.
– Подумайте, ведь и судьба вашего брата в ваших руках сейчас, – сказал в заключении граф и было слышно, что он вышел из комнаты.

Милана не двигалась с места и тогда. Время шло. Она противилась,... боролась внутри себя с требованиями жизни... Понимая, что судьба заставляет действовать против воли, она задрожала и вновь пала в рыданиях в свою холодную постель.

Слушая страдания подруги, длившиеся теперь изо дня в день, Ирина не знала, каким словом поддержать. Покачивая её в своих объятиях, она молчала и сдерживала свои, упрямо напрашивающиеся слёзы. И как Ирина была рада, когда снова наступил день навестить своего жениха в Петропавловской крепости!

Снова провели её по ужасающему коридору и пропустили в сырую камеру. Дмитрий полулежал на кровати, облокотившись на подушку, из которой торчали сухие соломины. Его уставшие глаза пялились в полумрак, которым камера мучила, изводя в одиночестве и бездействии.

Вошедший дежурный офицер объявил ему о приходе невесты и, пропустив её, остался стоять на пороге... Дмитрий вскочил с кровати в появившейся радости. Его глаза прослезились от счастья снова видеть любимую, но чувство вины перед ней не давало пока сделать и шага.

Ирина смотрела в ответ нежностью тоскующей души. Сделав нерешительный шаг, они бросились в крепкие объятия, и Дмитрий нежно схватил её лицо и стал покрывать его страстью поцелуев...

– Родная,... милая,... прости меня,... прости, – нашёптывал он.

Слёзы бежали по щекам Ирины, и она приговаривала:

– Нет, не виноваты... Не за что прощать, нет...
– Душа моя, – поцеловал он её в губы и прижал к своей груди. – Прости, что ненароком заставил приходить сюда...
– Нет, барин, – пискнула Ирина, пытаясь сдержать рыдания.
– Как ты там, расскажи мне всё, умоляю, – шептал он, наслаждаясь этими подаренными ему несколькими минутами счастья.
– Плохо всё, – высказалась она, и Дмитрий с тревогой взглянул:
– Что случилось?!
– Милана... Венчают её в пятницу пятнадцатого октября.