Правильный выбор 2

6

(Читинский острог, Н. А. Бестужев, 1828г.)

Чита. Ещё в тысяча семьсот девяносто седьмом году сделался Читинский острог селением. Старая церковь. Чуть больше двадцати дворов. Небольшая хлебная лавка тоже здесь и амбар для угля. Но самое красивое, что бросилось в глаза Алексею, — река Чита, у которой простирался великолепный пейзаж.

Он сидел снова на повозке. Снова на нём были кандалы... Везли к месту заключения и каторги, но, увидев столь красивую местность, представления о которой только пугали, Алексей стал наслаждаться видом и, наконец-то, вдохнул полные лёгкие воздуха.

Теперь сюда партия за партией переправлялись в тюрьму более восьмидесяти человек – все «дети декабря», как назвали себя сами осуждённые. И по совету генерал-губернатора Восточной Сибири — Александра Степановича Лавинского — всех их император Николай I решил сосредоточить в одном месте, чтобы можно было установить должный надзор.

Поместили их сюда временно, пока не построится тюрьма в Петровском заводе. Работать выводили над постройкой общей тюрьмы, куда позже и переведут.

С мая по сентябрь выводили группами работать на чистку улиц, на засыпание рва, чтобы улучшить почтовую дорогу. Этот ров прозвали «Чёртова могила», поскольку порою земляная работа в рытвинах могла казаться мучительной и бесконечной: Чита расположена высоко, воздух чистый, небо ясное, но в августе происходят частые грозы, проливные дожди, и в несколько часов дождь затоплял улицы, а вода уносила следы трудов всего лета.

Прибывших в Читу принимали капитан линейного батальона, плац-адъютант и писарь. Они отбирали у осуждённых все имеющиеся деньги, драгоценности, свидетельствовали вещи, мешки, книги, и всё записывали. При допросах обходились грубо и заставляли снимать даже обручальные кольца.

Стража в Чите состояла из инвалидов*. Часто узникам приходилось и от них сносить дерзости, несмотря на то, что комендант очень строго взыскивал с тех за малейшую грубость. И сами заключённые стражникам часто прощали, понимая, что те грубили по своей же глупости. Обиднее было, когда офицеры грубили, стараясь выслужиться, и думали, будто так исполняют свой долг.

Скоро Алексея так же обыскали и завели в одну из новых камер, где было мало места и душно. По всем четырём углам расставлены кровати для них, шестерых заключённых, где давил на голову шум от гремящих цепей и «нападало» море клопов и разных других насекомых.

Другие товарищи были размещены и по шестнадцать человек, а если помещение совсем маленькое, то – по четыре. Спать приходилось на узких нарах так, что если переворачиваться набок, то обязательно заденешь соседа, если спал в самом тесном помещении. Цепи на ногах издавали при этом невероятный шум и причиняли острую боль.

Естественно, теснота камер не позволяла содержать всё в чистоте. Осуждённые курили табак, воздух был тяжёлым... Единственная радость: когда выпускали на работы или прогуляться на дворе, где могли, наконец-то, свободнее дышать; либо в наёмную баню при частном доме, куда водили мыться. В последнем случае цепи тоже снимались, что позволяло передвигаться и расслабляться...

Двор острога был небольшой и по всем углам стояли часовые. Были там ещё два домика чуть в стороне, которые служили лазаретом. И один из них посещали время от времени, чтобы уединиться и отдохнуть от шума.

Праздничные дни делались мучительными, потому что на работы не выводили, и приходилось метаться из стороны в сторону. Алексею казалось, умереть — лучшее наказание, чем жить в таких условиях, которые были ещё более тяжкими из-за связанности цепями, что позволяли снимать лишь на время купания в реке, в бане или для посещения церкви.

Время шло...
Из-за привоза остальных групп осуждённых, пришлось всё приостановить и достраивать ещё казематы. Каждый старался к новому месту привыкнуть. Споры, обвинения, трения потихоньку прекращались. У всех, кто делился своими рассказами о допросах перед государем, нашлись оправдания, жалобы, которые смягчили и то, что некоторым пришлось тогда прибегнуть к ложным показаниям. Сплочённость, открытость и раскаяния во всём, в чём чувствовали вину, скрепили всех, вызвали взаимные прощения и примирения...

Скоро вместо нар заказали себе кровати, чтобы можно было спать удобнее и убирать камеру: под кроватями мыть пол. Стол тоже был общим: все кушали у себя по камерам, сами накрывая стол, назначая для того дежурных.

Потихоньку приспособились использовать и цепи так, чтобы не мешались при движениях: их стали подвязывать к поясу, или вокруг шеи на широкой тесёмке. И как бы тяжело ни было на душе, как бы ни рвались сердца назад, к родным местам, к родным людям поддержка, опора нашлась каждому...

– Милана! – выкриком под утро проснулся и сел на своей кровати Алексей.

Его цепи загремели, заставив вздрогнуть остальных в камере.

– Умом помешался?! – огрызнулся тут же один из заключённых, стоящий, видимо, давно в углу, пока остальные спали.
– Вениамин, барон ты наш, если бы ты не сновал из стороны в сторону, никому бы кошмары не снились, – высказал другой ему в ответ.
– Да, и правда, ляг и не звени тут! Полночи бродишь.
– Ему и без меня эти кошмары снятся, – пробурчал Вениамин. – Почти каждую ночь орёт... И не барон я больше.
– Надоели твои излияния, – высказал Алексей. – Я не виноват, что князем остался.