Правильный выбор 2

11

Туман в глазах медленно рассеивался, пропуская всё больше света, которого было не так много... Алексей очнулся... Водя взглядом вокруг, он осознавал: ещё жив, лежит в какой-то постели, в незнакомой комнате, похожей на камеру, но в ней были полки то с книгами, то с флаконами, чем-то наполненными. Стояли ещё какие-то банки и висела неясная картина на стене...

И тут кто-то вбежал, видимо, совсем недолго отсутствующий, поскольку бурчал себе под нос:
– Жди немного... Я совсем быстро. Я был быстро, – склонился этот человек над ним, но глаза Алексея снова наполнялись туманом, и началось ужасное покалывание сбоку головы, которая, как он уже почувствовал, была перевязана.

– Так, голубчик, – продолжал тихо говорить пока непонятно кто, но этот ровный мужской голос успокаивал. – Не делай резких движений... Покой и только покой. Никаких волнений!... Эти недоумки умудрились тебя сюда притащить, а не меня к месту вызвать...

Алексей понял – это некий доктор. Тот принялся тут же осматривать его глаза, прощупывать пульс, слушать дыхание, на что Алексей открыл немного рот и произнёс возвращающимся голосом:

– Я жив...
– Да, жив, – вздохнул этот доктор и сел на стул рядом. – Не двигайся... Просто отдыхай теперь.

Голос показался Алексею теперь знакомым, и он вспомнил, кто это...

Это был один из них, осуждённых за восстание, – Фердинанд Богданович Вольф. Алексей помнил его с периода Отечественной войны двенадцатого года, когда Вольф добровольно работал в военном госпитале. И теперь, последовавший по тому же пути, что и остальные заключённые товарищи, доктор Вольф остался верен своему делу, которым позволил заниматься комендант Лепарский.

Совсем недавно Вольф помог тому вылечиться, за что Лепарский решил дать ему отдельную камеру, где бы тот смог заниматься врачеванием. И Вольф стал лечить и самих товарищей, и их прибывших жён, чьё здоровье стало ухудшаться от условий и переживаний. Он даже провёл оспопрививание.

Радуясь судьбе, что может заниматься своим делом, Вольф, как и остальные, безмерно был благодарен и Александрине Григорьевне, жене одного из осуждённых – Никиты Муравьева. Она, помимо всего прочего, помогала устроить больницу, закупать лекарства и всё необходимое.

Даже когда кандалы ещё не были сняты, Вольфу стали разрешать выходить для оказания помощи и за пределы тюрьмы – в любое время в сопровождении конвоя. И ни заключение, ни скованность цепями не мешали ему приходить в дома больных жён товарищей, помогать лечить и местных жителей.

Относясь очень ответственно к своему делу, Вольф практически не отходил от пациентов, уделяя им всё своё внимание и максимально помощи, как то делал и когда к нему, в лазаретный дом, принесли раненого Алексея...

– Как он? – послышался ещё один знакомый голос, заглянувшего в больничную камеру к Вольфу.
– Опять вы? – улыбнулся Вольф вошедшим двум товарищам, которые не замедлили встать у кровати, где приходил в себя Алексей.
– Я жив, – повторил тот и будто в обиде усмехнулся.
– И слава богу, – закивал Андрей Розен.
– Ну,... ты нас напугал всех, – возмутился в добродушной улыбке и другой. – Все или плохо спят, или не могут спать, за что тебя благодарят! Торсон за всех переживает хуже тебя, не дави мне на него. – пригрозил в шутку он.
– Николя, передай Торсону мои извинения. Он же знает, что это такое... Поймёт, – ответил с улыбкой Алексей, узнав в нём своего «морского учителя» – Николая Александровича Бестужева – у которого теперь, в стенах заключения, выучился и сапожному делу...

Торсон же — Константин Петрович — был близким другом Николая Бестужева. За девять лет учёбы вместе в кадетском корпусе они сдружились на всю жизнь. Торсон был таким же страстным мореплавателем, таким же изобретательным и начитанным человеком, который и в стенах каторги не бросил свои занятия, как бы ни страдал душою и ни был чувствительным ко всему, что происходило вокруг. Он так же делился всем, что знал, что собирался изобрести, на лекциях, которые давал осуждённым товарищам...

– Решил повторить за Сашкой Булатовым? – неодобрительно высказался Алексею после недолгого молчания Николай.
– Был бы пистолет при себе, удалось бы, как у Ипполита или Анастасия, – огрызнулся вдруг тот.
– Ну-ну, – замахал руками Андрей. – Ты, давай, это прекращай! Мало ли что там бывает! Самоубийство – не выход!

– Подумаешь, перевели жить от нас подальше, – улыбнулся Николай, продолжая смотреть добротою на Алексея, у которого явно имелось иное мнение. – Простор тебе дали, отдых, а ты недоволен? – подмигнул Николай, стараясь Алексея вдохновить к жизни. – В нашей камере, вон, затискалось аж восемь человек!
– Восемь? – переспросил Андрей.
– Ну, да, я с братом, – стал тот считать. – Юшневский, Трубецкой, Якубович, двое Борисовых и Давыдов! Чего хуже ещё... споры, прения, шум постоянный, рассказы о допросах, обвинения... А тебя освободили от такого! Радуйся! – заулыбался он снова Алексею.

– Это было ужасно... Остаться в той комнате совершенно одному... в совершенной тишине, – говорил Алексей, стараясь выполнять указания доктора — не двигаться.
– Жизнь прекрасна, что бы нас ни заставляли делать, к чему бы ни привела судьба. Поверь, Лёшка, всё к лучшему, – пытался подбодрить Андрей, но Алексей начал было мотать головой, на что подскочивший Вольф нежно остановил рукой.
– Вот пролежишься, выйдешь на свою службу, а там и до дома недалеко, – улыбнулся снова Николай.
– Она... Она его жена, – усмехнулся Алексей. – Сына ему родила...