Правило номера семь: не влюбляться

Глава 1. Девочка, которая умела исчезать

Академия Святой Елены стояла на холме, окруженная вековыми дубами, и выглядела как английский замок, который по ошибке построили в Новой Англии. Ее фасад из красного кирпича был вычищен до блеска, а шпили упирались в небо с такой надменностью, будто само провидение одобряло обучение детей богатых родителей. За высокими окнами прятались библиотеки с кожаными креслами, лаборатории с микроскопами последнего поколения и столовая, где подавали лосося на пару в четверг и говяжьи ребрышки в пятницу. Никто из учеников не задумывался о цене этих ребрышек. Никто, кроме Авроры Морган.

Аврора, которую все называли Авой, знала цену всему. Она знала, что ее школьная форма стоила двести долларов в магазине при академии, но она купила ее на барахолке за пятнадцать и перешила метки вручную. Это заняло три ночи: она сидела в фургоне при свете тусклой лампы, вдевала нитку в иголку и молилась, чтобы шов был незаметным. Никто не заметил. Богатые девочки не разглядывают чужие воротники. Богатые девочки смотрят только на себя.

Она знала, что туфли на каблуках должны пахнуть новой кожей, но ее пахли нафталином и чужими ступнями – предыдущая владелица тоже мечтала стать своей среди чужих. Ава купила их в комиссионном магазине за восемь долларов и каждое утро протирала влажной тряпкой, чтобы скрыть царапины. Она знала, что запах картошки фри, пропитавший ее блузку, нельзя перебить даже пробником Creed, который она выменяла на упаковку печенья у девочки из подготовительного класса. Та девочка, Пенелопа Грант, лила духи как воду, и ей было все равно, куда девать флаконы, которые дарила бабушка. Ава же хранила пробник в пластиковом пакете, чтобы аромат не выветривался, и распыляла его экономно, по одному нажатию: на шею и на запястья.

Каждое утро, ровно в шесть часов, Ава открывала глаза в фургоне 1987 года выпуска, который служил ей и ее матери домом. Фургон стоял в трейлерном парке «Тихая гавань» – названии, придуманном застройщиком с чувством юмора, потому что тишина здесь была только в те часы, когда даже пьяные соседи выдыхались и засыпали. Ава не включала свет – лампочка под потолком мигала и гремела, как предсмертный вздох. Она одевалась на ощупь: сначала форма, потом колготки (штопаные, но на ногах не видно), потом туфли. Волосы она завязывала в пучок вслепую, пальцами, потому что расческа сломалась еще месяц назад, а купить новую было некогда – два доллара лучше потратить на ужин.

Она выходила на улицу, стараясь не разбудить мать.

Линда Морган спала на диване, уронив голову на стопку медицинских рецептов. Некогда блестящий фармацевт, она теперь собирала таблетки, как другие собирают марки. Ее дыхание было редким и поверхностным, будто она экономила воздух. Ава накрывала ее пледом – тем самым, что достался от бабушки, – и прошептала: «Я вернусь». Мама не слышала. Она не слышала уже два года, с тех пор как папа умер от аневризмы, разорвавшейся на его собственной кухне, когда он жарил яичницу. Ава пришла из школы и нашла его лежащим на полу, с открытыми глазами и сковородой в руке. Ей было пятнадцать. Она не плакала тогда. Она не заплакала и позже, когда мама начала пить, потом перешла на рецептурные препараты и перестала выходить из дома.

Первым человеком, который встречал Аву в парке, был мистер Гаррис, ветеран с посттравматическим синдромом. Каждое утро он высовывался из окна своего трейлера и кричал: «Эй, золотце, картошка готова?» Он имел в виду запах, который исходил от Авиной формы, – запах фритюра из закусочной «У Розы», где она работала по ночам. Ава улыбалась ему с закрытым ртом. Она научилась улыбаться, не показывая зубов, потому что ее пломбы были серыми и дешевыми, а богатые девочки из академии смеялись широко, демонстрируя керамику за тысячу долларов.

Мистер Гаррис не был злым. Он просто был одиноким, как и все в этом парке. Его жена умерла от рака, дети не звонили, и единственным его развлечением было наблюдать за соседями. Ава была его любимым объектом, потому что она всегда улыбалась. Даже когда не хотелось. Даже когда после ночной смены у нее кружилась голова и темнело в глазах.

Дорога до Святой Елены занимала сорок минут. Два автобуса, одна пересадка и десять минут пешком мимо домов, чьи газоны были подстрижены так аккуратно, что на них хотелось лечь и заплакать. Ава никогда не плакала на газонах. Она берегла слезы для закусочной, где жир от жарки разъедал глаза, и никто не видел ее лица.

В автобусе она садилась на заднее сиденье, доставала учебник по химии и повторяла формулы. У нее была система: в понедельник – химия, вторник – физика, среда – алгебра, четверг – литература, пятница – история. В субботу и воскресенье она работала по двенадцать часов, потому что в выходные ставка больше. Иногда она не спала двое суток подряд. Организм привык. Тело стало машиной, а душа поселилась где-то в другом месте – может быть, в том доме с газоном, которого у нее никогда не было.

В академии ее знали как мисс Морган – капитана команды дебатов, обладательницу стипендии для одаренных, любимицу учительницы литературы миссис Кларк. Ученицы шептались за ее спиной: «У нее идеальные конспекты», «Она всегда знает ответ», «Интересно, сколько стоят ее духи?» Никто не знал ответа на последний вопрос, потому что духи стоили пачку печенья. Никто не знал, что под идеально отглаженной формой скрывается усталость, а в рюкзаке – сменная футболка для ночной смены, завернутая в полиэтилен, чтобы запах жареного лука не пропитал учебники.

В этот вторник, как и во все остальные дни, Ава вошла в здание школы, расправила плечи и вдохнула запах дорогого линолеума и дезинфектора. Она шла по коридору на литературу, когда кто-то схватил ее за локоть. Хватка была крепкой, почти болезненной, но не грубой – скорее отчаянной.

– Ты новенькая?

Голос принадлежал парню, которого она никогда не видела. Он был высоким, с острыми скулами и неестественно бледной кожей, как будто солнечный свет причинял ему боль. Черная толстовка с капюшоном скрывала его телосложение, а на пальцах виднелись пластыри, под которыми угадывались чернила. Самые странные в нем были глаза – болотного цвета, с красными прожилками, словно он не спал неделю или плакал, хотя в это трудно было поверить. Этот парень не выглядел как тот, кто плачет. Он выглядел как тот, кто заставляет плакать других.