Право крови. Дочь врага.

Глава 1. Арина

В день собственной свадьбы я первым делом пристёгиваю к бедру нож.

Тонкий, маленький, в чёрных ножнах, высоко, под слоями белого шёлка его не видно и не нащупать в объятии. Горничная застёгивает молнию у меня на спине и делает вид, что ничего не заметила. Умная женщина. В доме, куда меня сегодня везут, безоружным ходит только покойник.

— Готово, — горничная отступает на шаг, опустив глаза. — Вы очень красивая невеста.

Я не отвечаю. Она медлит у двери, потом всё же говорит тихо, не поднимая взгляда:

— Вы там… поберегите себя.

— Надо же. — Я застёгиваю на запястье браслет. — Как выдавать врагу, так все вдруг добрые. Где ж вы все были раньше?

Она не отвечает. А что тут ответишь.

Я смотрю на себя в зеркало. Белое платье. Светлые волосы убраны гладко, фата. Лицо спокойное, чужое — маска, которую мне всю жизнь подбирают по случаю. Сегодня случай особый: невесту отдают врагу.

Я знаю эту маску до миллиметра. В ней прожила всю жизнь моя мать и тихо в ней же угасла в большом доме, при деньгах, при муже, ненужная никому, кроме как для вида. Меня растили такой же: красивой, удобной, с правильным выражением лица под любой повод. Разница одна. Мать молчала. Я — нет.

Я провожу большим пальцем по кромке ножен под платьем. Маленький, глупый, ничего не решающий нож. Но мой. Единственное на мне сегодня, что выбрала я сама — не отец, не портниха, не этот их договор.

Меня выдают за Захара Корсака.

Главу клана, с которым моя семья резалась последние полгода. Месяц назад в этой войне погиб его младший брат, Виталий, — и вся их сторона уверена, что это сделали мы. Белозёровы. Что это сделала, считай, я.

А теперь Белозёровы привезут им меня. В белом, с поклоном. Помиритесь, дорогие соседи. Вот вам наша кровь — в постель врагу.

— Не криви губы, — говорит отец в машине, не поворачивая головы. — Сегодня ты не дочь. Сегодня ты — мирный договор.

— Я в курсе, пап, — отвечаю в окно. — Меня всю жизнь так зовут.

Он молчит. Возразить нечего, потому что это правда, и мы оба её знаем. Двадцать три года я — то, что отдают. Сначала обещали нужным людям, потом сватали под слияния, теперь скрепляю перемирие собой. Меня ни разу не спросили. Меня только ставят на доску и двигают.

— Корсак тебя ненавидит, — роняет отец, глядя на дорогу. — За брата. Имей в виду и не зли его сверх меры. Тебе с ним жить.

— Мне с ним не жить, пап. Мне при нём числиться. Это разные вещи.

— Арина.

— Что? — Я поворачиваюсь к его каменному профилю. — Я двадцать три года Арина. Ты хоть раз спросил, чего эта твоя Арина сама хочет?

— Сейчас не время.

— Для меня никогда не время. Я давно заметила.

Он молчит. Дальше едем без единого слова — двое чужих людей в одной машине, везущие сделку к покупателю.

Об этой свадьбе мне сообщили за ужином, между горячим и десертом. Отец промокнул губы салфеткой и обронил:

— Арина, ты выходишь за Корсака. Через две недели. Решено.

Не спросил, а известил. Как сообщают курс доллара. Я сидела, держала вилку и думала об одном: даже сейчас, отдавая меня врагу, который мечтает закопать нас всех, он не дрогнул лицом. Я ему не дочь. Я статья в договоре, которую списывают в убыток, если сделка того стоит. Видимо, стоила.

Машина въезжает в ворота, и я впервые вижу, куда меня привезли.

Дом Корсаков — это не дом. Это крепость за высоким забором, с людьми в чёрном вдоль аллеи, и каждый провожает нашу процессию таким взглядом, будто прикидывает, куда удобнее всадить. Чёрные машины, камеры по углам, собаки. За таким забором не живут — за таким держат оборону. А меня везут сюда, как везут пленницу, которую договорились пока не убивать. Со стороны жениха — половина зала. Со стороны невесты — вторая. Между ними проход, и по этому проходу мне сейчас идти.

Два клана, которые полгода убивали друг друга, сидят под одной крышей и улыбаются. Все при оружии. Все трезвые. Это не свадьба — это линия прекращения огня, и я на ней белый флаг.

Я иду и кожей чувствую, сколько в зале оружия. Сколько рук в карманах, сколько взглядов считают чужие стволы так же, как считаю их я. Двум этим стаям хватит одного косого слова, чтоб от свадьбы остались одни поминки на всех. И по самой кромке, между ними, иду я. Одна, в белом, с поднятой головой, потому что показать страх здесь всё равно что упасть к акулам и начать кровить.

Я иду по проходу и читаю лица. Со стороны Корсаков они каменные, закрытые, и в каждом — то, чего я и ждала: на меня смотрят и видят не невесту, а ту, чья семья месяц назад опустила в землю их мальчика. Я его не убивала. Здесь это не имеет значения — здесь я и есть Белозёровы. Вся, целиком, в одном белом платье.

Со стороны отца лица другие. Довольные. Сделка идёт по плану. Товар доставлен.

И вот тогда я вижу его.

Захар Корсак стоит в конце прохода и смотрит, как меня ведут к нему. Высокий, в чёрном, неподвижный. Не красивый — для «красивого» в нём слишком много камня. Но смотреть на него тянет, как тянет смотреть на большое и опасное: на грозу, на чёрную воду. Я ловлю себя на этом и злюсь на собственные глаза. Холодный той особой тишиной, от которой по спине тянет холодком: не тот, кто орёт, а тот, после чьего слова исчезают люди.

Он смотрит на меня без ненависти. Хуже. Без ничего. Так смотрят на пункт в договоре.

Месяц назад он закопал брата. Это видно — не в лице, лицо у него мёртвое, а в том, как он стоит: будто внутри что-то держат на короткой цепи, и цепь натянута до предела. Я иду к этому человеку под венец, и где-то под рёбрами у меня холодеет. Не от страха. От ясности. Он будет смотреть на меня каждое утро и видеть похороны брата.

Я держу спину прямо и иду. Пусть смотрит. Я тоже умею смотреть как на пункт договора.

Регистратора им привезли, конечно, своего — ручного. Он бубнит про союз и согласие, и я ловлю себя на том, что хочу засмеяться. Согласие. В метре от меня стоит человек, чьего брата, по их вере, убила моя семья. Согласия у нас как у двух гранат с выдернутой чекой.