Право Кукловода

Глава 7. Принять на веру

Равентенцы бесспорно наши враги. Но именно у врага в первую очередь и нужно учиться. Уж в одном они точно правы: верить во что-то, сказанное с тысячу лет назад, нет никакого резону. Так бездоказательно даже чада родителям не потакают. Что я, король бессмертных, глупее ребёнка? Что я, король бессмертных, глупее тёмных выродков, раз должен верить даже не богиням, что, если и есть, то молчат, а жёлтым книжонкам, писанным рукой какого-то враля? Нет. Верить нужно лишь своему взору, да и то, когда нет поблизости кого-то из преступников с магией, его способного затуманить.

Из дневников Минациса Кровавого

Приспринг. 20-е Власти Аилэ, второго месяца лета.       

В пиршественной зале было темно и прохладно. За окном высились горы — древние, как сам мир, прекрасные в своём равнодушии и фальшивые, несмотря на то, что стёкла из Равентена, гордость его прабабки Барлины Распутной, казались абсолютно прозрачными и вселяли чувство, будто стоишь прямо там, среди заснеженных пиков на краю обрыва. Быть может, на это покупались придворные — Меринаса же жизнь на узких столичных улицах слишком избаловала, чтобы он мог довольствоваться одной лишь красивой картинкой. Стекло не пропустит ледяной ветер, что вечно гуляет в горах. Не покажет, какая в городе в это время года жуткая жара, и как мальчишки днём бегают босые, в одних штанцах, а ночью ревут и хнычут, ужаленные солнцем. В пиршественной зале было темно и прохладно. За окном — светло до слепоты. Стекло служило едва заметной и непреодолимой границей между миром тусклым и лживым и миром живым и до мерзости настоящим.       

За спиной короля слуги спешно расставляли блюда: картофель, крупу, свинину, баранину, птицу. Традиционный пиршественный стол, длинный и узкий, по настоянию равентенцев заменили огромным круглым, и теперь слуги, пытаясь поставить что-то на его середину, ругались почём зря. На кой-это вообще было сделано, никто так и не счёл нужным объяснить. Лишь Дайнар что-то довольно проговорил, сев здесь в первый раз, да и то — на своём родном. «Банши в пасть все чины», — если Меринас правильно понял.       

Приготовления кончились и король прошёл до своего места. После яркого света в полумраке трудно было что-то разглядеть и он, наступив на длинный шлейф плаща, запнулся. Тут же подскочила Марея, одна из его прислужниц, и стала спешно оправлять ткань. Меринас этот плащ ненавидел. Тот был тяжёл и вычурен, с сотней аляпистых золотых завитков на мятном фоне, сковывал движения и тянул назад при ходьбе. Оставалось лишь терпеть — король в глазах обывателей легкомысленный модник. Он в очередной раз ждал, пока служанка восстановит утерянное им величие, но что-то от обычного отличалось. Излишней казалась тишина. Девичьи пальцы дрожали на дорогой ткани. Служанка всё ещё стояла рядом и глядела в пол, и Меринас понял, что не слышал её привычной пустой болтовни. Он наконец сел на положенное место:       

— Марея. — Девушка нехотя подняла голову. — Их теперь не много, остальные остались в пределах и в столице вряд ли появятся.       

— Я слыхала, Ваше Величество.       

Она вздохнула, сделала реверанс. Направилась к дверям, звонко цокая небольшими каблучками. Три, два, один. Время новой фальши. Меринас растянул губы по-детски восторженной улыбкой. Гвардейцы распахнули тяжёлые кованые створки.       

— Прошу к столу почтеннейших господ! — пропела Марея.       

Первыми вошли, как всегда, тумбоногий Церок и древний нис-фад сарверинов Артал. Каждый раз, когда Меринас видел их, он не мог изгнать из головы странных мыслей: серая кожа напоминала ему, по старой профессии, глину. Лицо Церока напоминало заготовку, сделанную талантливым, но неумелым подмастерьем: рот немного кривоват, глаза карикатурно большие, на шее, бровях и переносице забыта лишняя глина, на лбу, щеках и под носом её наоборот — не хватает, да и в целом черты не симметричны. Лицо же Артала вытесал из камня мастер, но бездарный — идеально выверены пропорции, тонки черты, детали выведены до мельчайшей складки пергаментной кожи. Но всё же недостаточно хорошо, чтоб лицо это казалось живым.       

Следом за равентенцами с деланным равнодушием вышагивали остатки лордов-советников. В прежний совет, совет Файсула, входило много достойных людей из столицы и пределов, и пока он отращивал бороду и исполнял просьбы бедняков, они спасали от одиночества прозябающую в хранилищах казну. Каждый знал, сколько наворовал другой, но честные лорды боялись идти к королю с доносами. Как можно? Что станет с дядей лорда какого-нибудь захолустного селенья, реши он насолить родственнику лорда Гриденского или Мёрфеджского? Ничего хорошего, конечно. Поэтому к королю пошёл Меринас, начальник тюрьмы и тогда ещё сирота. Файсул потребовал ответа, а достойные лорды разжалобили того рассказами о плохих урожаях и голоде крестьян, о рушащих дома ветрах и наводнениях. Файсул сказал, что в таком случае лорды и дальше могут брать из казны, не спрашивая разрешения. Идиот.       

Против Меринаса ополчились, его выставляли перед королём и геранисом ветреным и глупым мальчишкой. А после смерти старого короля, после коронации нового, после прибытия в столицу легионов Дайнара и Аила, нисы спросили, кто при дворе бесчестен. Знатные лорды умоляли Меринаса промолчать и клятвенно обещали вернуть награбленное. Но даже если бы он захотел, Церок и сам жил при дворе и знал каждое из их имён. Просто проверял так ли жалостлив сын, как был отец.       

Последним неспешно шёл нис Дайнар. Высокий, крепкий, с героическим профилем и мудрыми янтарный глазами. О нём, к великому сожалению, знаний не доставало: ему около сорока, он принадлежит к «февир эдлес», даже не пытается строить из себя друга короны… И Меринасу не нравится больше прочих.