Право молчать

Право молчать

51-я статья Конституции РФ —
часть основного закона страны,
которая позволяет гражданам не давать
свидетельские показания против самих себя.

1995 год. Новосибирск

Мне одиннадцать. Мы живем в двухкомнатной хрущевке с зеленым линолеумом. Я сижу на полу в зале и тру линолеум тряпкой — мама сказала: «Пока не заблестит, не встанешь». Я тру, и от мастики щиплет глаза, но я не тру глаза, потому что тогда мама увидит, что я плачу, и спросит: «Чего ревешь?» А я не знаю, чего. Просто в груди становится тесно . Пахнет кислыми щами и мастикой.

Мама на кухне разговаривает с тетей Валей и плачет, думает я не слышу. Я сижу в своей комнате, делаю вид, что читаю «Трех мушкетеров». На самом деле слушаю и всё слышу. Стены такие… Отец ушел полгода назад. К тете Зое с третьего этажа. Мама тогда сказала: «Шалава». Я не знала, что значит это слово, но запомнила, как оно прозвучало – как плевок. Тетя Валя курит в форточку, дым тянется ко мне в комнату.

— Я ему, дура, всё отдала, — мама сморкается в салфетку, и этот звук входит в меня, как заноза. — Восемнадцать лет! А эта молодая, накрашенная, юбка вон какая. Им лишь бы попроще, понимаешь? Чтоб без мозгов, зато с сиськами.

Я опускаю глаза на свою грудь. Плоская, еще ничего нет. И думаю: если у меня будут сиськи — меня не бросят? Или бросят? Я трогаю себя за ключицу — она острая, как лезвие. Мне кажется, я вся состою из острых углов. А надо быть круглой.

— Ой, Галь, да все они козлы, – тетя Валя стряхивает пепел прямо в раковину, там шипит. – Баба должна быть загадкой, поняла? А если ты как открытая книга, кому ты нужна? Им интересно, что сложно достается. А наша сестра – дура, разбрасывается по сторонам, а потом – слезы.

Загадка… Не разбрасываться. Доставаться сложно. Я запоминаю. Зарубки делаю в голове. Тогда мне казалось, что они выдают мне карту сокровищ.

Ночью я не сплю. Лежу на диване, смотрю на трещину на потолке. Она похожа на ветку. Я провожу пальцем по воздуху, повторяя изгибы — раз, два, три, четыре, пять поворотов. И вдруг мне кажется, что если я запомню их наизусть, я смогу не заблудиться. Я шевелю губами, повторяя маршрут. Я хочу, чтобы эта трещина стала картой. Потому что если у меня нет карты — я пропала.

2002 год. Москва. Электричка «Москва–Перово»

В тамбуре воняет туалетами, и сырость пробирает до костей. Я стою и курю, хотя курить здесь нельзя. Мне восемнадцать. Куртка китайская, пухлая, как скафандр, под ней – майка с блестками. Волосы выпрямлены утюжком, хотя на улице минус пятнадцать. На лбу маленький ожог – промахнулась мимо челки.

Рядом парень. Красивый, в кожанке, пахнет «Кэмелом» и еще чем-то терпким, мужским. Смотрит на меня.

— Ты куда?

— В «Пирамиду».

— О, круто. Диджей Грув сегодня?

— Ага.

— Я тоже туда. Меня Диман зовут.

Я киваю. Диман так Диман.

Он что-то говорит про музыку, про то, как сам пытался сводить на виниле. Я слушаю вполуха. В клубе тесно, дымно, музыка долбит так, что вибрируют ребра. Мы пьем текилу, потом еще, потом танцуем, потом целуемся в углу, у колонок, и его язык у меня во рту, и мне кажется, что это и есть взрослая жизнь. Настоящая. Не как у мамы, с тетей Валей и линолеумом.

— Поехали ко мне, — шепчет он. Глаза уже мутные, рука на талии — сильная. Мог бы быть понежнее… А может не умеет… Или не хочет. Мне важно только то, что он меня выбрал. Выбрал из всех.

Я говорю «да», и внутри что-то замирает. Не страх. Не радость. Я хочу этого. Правда хочу… Или не хочу… И хочу домой... Всё сразу…

У него дома – холостяцкая берлога. На стене плакат «2 Unlimited», в раковине гора посуды. Пахнет благовониями, которые должны перебить запах носков. Он быстр, неуклюж и после сразу отворачивается к стене. Я лежу на правом боку, потому что слева простыня влажная и холодная. Надо бы встать в туалет, но если я пошевелюсь — он проснется и, может быть, захочет еще. Или не захочет. Я не знаю, чего боюсь больше. В щель между шторой и стеной лезет свет уличного фонаря, и я вижу пыль на его тумбочке. Пыль и засохшее кольцо от кружки.

У меня липнет белье, хочется в душ, но я не могу встать — он подумает, что я тороплюсь уйти, потому что если я сейчас уйду, то подтвержу: это было просто так. А если останусь до утра — может быть, это было что-то. Я остаюсь.

А утром он провожает меня до метро и покупает в ларьке сосиску в тесте. Мы молчим. Он уже не кажется красивым. У него прыщ на подбородке и уши смешно оттопырены.

— Позвонишь? – спрашиваю я для порядка.

— Ага. – Он уже смотрит поверх моей головы, высматривает кого-то в толпе. Или просто хочет, чтобы я ушла.

Я ухожу. И всю дорогу в электричке прокручиваю это в голове, пытаясь понять: это было хорошо или плохо? Это была любовь или просто так? Ответа я не знаю, но внутри разрастается что-то тяжелое и холодное. Первый камешек.

2003 год. Клуб «Республика Beefeater»

Дым лезет в глаза, и я моргаю. Барная стойка липкая от пива, я ставлю локоть, и он приклеивается. Катька пьёт «Б-52», закусывает лимоном, морщится, но лезет за добавкой. . Ленка уже танцует на подиуме с каким-то парнем в майке «Rammstein». Я стою в толпе, и вдруг чьи-то руки ложатся мне на талию. Я оборачиваюсь. Высокий, в белой рубашке, улыбается так, будто мы знакомы сто лет.

— Танцуй, — говорит он, перекрывая музыку.

— Я и так танцую.

— Одна?

— А какая разница?

Ему нравится мой ответ. Я вижу это по его глазам — они становятся масляными. Он смеётся. Меня зовут Макс, говорит он, хотя я не спрашивала. Мне всё равно, как его зовут. Мне важно только одно: он меня выбрал. Сейчас, в этой толпе, среди всех накрашенных и голых пупков — он выбрал меня.

Он ведёт меня куда-то ведёт, рука в пояснице — тяжёлая. Я знаю, что будет дальше. Я знаю это так же точно, как знаю, что после текилы будет изжога. Я хочу этого. Правда хочу.