Право на дом Вальд

Утро Брины

Герд Вальд не любил лишних слов ни утром, ни в торговле. Мать Брины, Ливия, говорила, что в молодости он умел смеяться чаще, но Брина этого времени не помнила. Для неё отец всегда был человеком у окна: счета, письма, костяная палочка для пометок и перо, скрипящее так, будто бумага была очередным должником. Брине было семь, когда горький отвар стал частью утра.

Его давали до завтрака, Брина знала это так же твёрдо, как знала, что отец утром не любит лишних слов, что мать сначала проверяет светляки в гостиной, а потом только зовёт служанку, и что тепловую панель под окном нельзя трогать голыми пальцами, если она всю ночь работала на малом заряде. Маленькую глиняной чашку она ненавидела почти так же сильно, как сам вкус. Отвар был тёмный, густоватый, пах мокрой корой, железом и чем-то кислым. Мать ставила чашку перед ней и ждала, пока Брина выпьет всё до дна.

Брина взяла чашку, поднесла к губам и заранее поморщилась.

— Оно хуже вчерашнего.

— Оно такое же, — сказала мать. — Другое лекарство начнём только через седмицу.

— Нет. Вчера оно было просто горькое. А сегодня будто умерло.

Мать вздохнула, но не улыбнулась. Она уже была одета: тёмное домашнее платье, гладко убранные волосы, тонкий браслет с медной вставкой на запястье. Даже беспокойство в этом доме полагалось держать прилично. В хорошую погоду мать почти казалась спокойной; в плохую всё равно носила спокойствие так, будто оно было частью платья и его нельзя снять при людях.

— Лучше горечь во рту, чем чешуя на коже, — сказала она. — Пей, Брина.

Отец сидел у окна с бумагами. Он не поднимал головы, но слушал всё. Перед ним лежали счета, письмо из острога и узкая костяная палочка для пометок. Отец писал быстро, с нажимом. Перо скрипело. У него были широкие ладони, обветренные пальцы и привычка сжимать челюсть, когда он считал. Даже дома он выглядел так, будто спорит с кем-то невидимым и собирается выиграть.

— За эту горечь я плачу больше, чем ты сможешь заработать, — сказал он. — Если выльешь, сама объяснишь наставнику, почему у тебя выросли рога. Спиливать их тоже будешь за свой счет.

— Я не выливаю.

— Тогда не разговаривай с чашкой.

Брина зажмурилась и выпила. Отвар лёг на язык тяжёлой вяжущей горечью. На мгновение Брина подумала, что лучше бы её заставили съесть мокрую верёвку. Потом тепло пошло от горла к груди, неприятное, вяжущее. Она поставила чашку и быстро взяла другую, с водой, чтобы смыть неприятную горечь во рту.
Мать положила ладонь ей на плечо.

— Хорошо.
С другого конца стола тихо хмыкнул Эдвин.

Ему было двенадцать, и он уже почти перерос возраст, когда детей сажали рядом с матерью. Отец посадил его ближе к себе: не как ребёнка, а как будущего наследника, которому полезно слышать взрослые разговоры, даже если он ещё не умел в них входить.

Эдвин был похож на отца только скулами и упрямым взглядом. Всё остальное в нём пока оставалось мальчишеским: слишком длинные руки, резкие движения, волосы, которые он постоянно забывал пригладить, и привычка смотреть в окно, если разговор за столом становился скучным.

Перед ним стояла такая же глиняная чашка, только пустая. Свой отвар он выпил раньше Брины и сделал вид, что ему всё равно. Но Брина видела, как он после этого дважды моргнул слишком быстро и сжал пальцы под столом.

— Смешно? — спросил отец, не поднимая глаз от бумаги.

Эдвин сразу перестал хмыкать.

— Нет.

— Тогда зачем звук издал?

— Просто.

Отец наконец поднял голову.

— «Просто» — это слово для тех, кто не знает причины. Наследник торгового дома должен знать причину даже у собственного чиха.

Эдвин опустил взгляд.

— Я понял.

— Не понял. Запомнил, что надо сказать «понял».

Мать едва заметно напряглась. Брина почувствовала это по ладони на своём плече: пальцы матери стали неподвижными.

Отец отложил перо.

— Сегодня после наставника пойдёшь в лавку. Торв покажет тебе приходные книги по воску.

Эдвин поморщился.

— Я вчера смотрел приходные книги.

— Значит, сегодня поймёшь, что смотрел плохо.

— Я понял.

— Нет, Эдвин. Если бы понял, не перепутал бы сырой воск с очищенным в счёте. Сын Рагнара в твоём возрасте уже сам принимал складскую партию и находил недовес у взрослых мужиков.

Эдвин сжал ложку.

— Сын Рагнара живёт на складе.

— Значит, у него хватает ума находиться там, где дело.

— У него отец сам склад держит, — тихо сказал Эдвин.

Отец посмотрел на него так, что Брина перестала жевать.

— Повтори.

Эдвин молчал.

— Я сказал: повтори.

— Ничего.

— Сначала «просто», теперь «ничего». Богатый у тебя язык для будущего купца.

Мать мягко вмешалась:

— Он вчера поздно вернулся из лавки. Может быть, сегодня после занятий...

— Нет Ливия, сегодня после занятий он пойдёт в лавку, — сказал отец. — Если усталость мешает ему считать, значит, надо учиться считать усталым. В дороге никто не спросит, выспался ли Вальд.

Эдвин сидел прямо, но Брина видела, как у него ходит желвак на щеке.

Отец снова взял перо, но разговор не отпустил.

— У Марна из дома Лоэсов мальчик на год младше тебя уже держит второй тон без дрожи. У Хольтов племянник разбирает карту речных стоянок лучше многих взрослых. У Рагнара сын считает склад. А ты что?

Эдвин поднял глаза.

— Я тоже держу тон.

— Грязно.

— Я считаю.

— Невнимательно.

— Я хожу в лавку.

— Как гость.

Это слово ударило больнее окрика.

Эдвин покраснел. Не сразу весь, а пятнами: шея, уши, потом лицо. Брина знала этот цвет. Так он краснел, когда очень хотел ответить и понимал, что ответ сделает хуже.

— Я стараюсь, — сказал он.

Отец усмехнулся.

— Старание хорошо для слуги. Наследнику нужен результат.

Мать убрала руку с плеча Брины и начала переставлять чашки, хотя завтрак ещё не закончился. Она делала это тихо, почти без звука.