Право на доверие

Глава шестая

Ночь. Несколько часов до рассвета. Короткая весенняя ночь, за которой неотвратимо наступит день. День принесет новую смерть.

Над землей распахнула крылья ночь. В окно улыбался острыми рожками месяц, затмивший неярким сиянием более тусклые звезды. Подмигивал огонек, дрожавший на кончике очередной лучины. Его слабый призрачный свет почти не разгонял мрак, царивший в комнате.

Ночь. Все давно успокоились. Не переступала корова в сарае, не кудахтали бестолковые куры. Вредная коза, недовольно блеявшая с вечера, наконец-то угомонилась. Стихло шуршание мышей в кладовке, задремала дворовая кошка на теплой печке. Мирно посапывали старшие дочери трактирщика, малышка Рина, разметавшаяся на кровати, видела третий сон. Господин Хок отвернулся к стенке и всхрапывал, то замолкая, то начиная выводить затейливые рулады.

Деревня спала, весенняя ночь не время для празднеств и гулянок.

Еле слышно поскрипывало перо, на бумагу ложились ровные, аккуратные строчки. Ладно, не совсем ровные и далеко не аккуратные, но я старалась изо всех сил. Даже клякс намного меньше обычного. Хаос, сглазила! Я раздраженно смяла в комок очередное письмо и отправила на пол. Одумалась: глухая, затерянная среди гор деревенька — это не Южный Храм и не Капитолий, бумагу здесь достать трудно. Пришлось вылезать из-за стола, поднимать испорченный лист. Нехитрое заклинание расправило складки, вернуло свитку первозданную чистоту. Я начала заново.

«Al’iav’el’ al’t tel’ Ra…»

Ненавижу вырисовывать руны. Зато дальше пойдет легче — я смогу писать на человеческом языке, хотя требованиями этикета это не приветствуется. Впрочем, мне не привыкать нарушать общепринятые нормы. Та, кому адресовано послание, несомненно, ощутит остатки восстанавливающей магии: мне приходится уповать, что необходимость не истолкуют как знак неуважения[1].

Спутница туда-сюда металась по столу, сердито подергивая кончиком пушистого хвоста. Знаю, Алис, мне тоже происходящее не доставляет ни капли удовольствия. Но я не умею по-другому.

Рука замерла в нерешительности. Хаос его возьми! Кто он мне? Сват? Брат? Я боюсь меченого больше всего на свете, но не позволю умереть. Это будет неправильно.

Горько усмехнулась. Снова мое «правильно» и «правильно» остального мира кардинально расходятся. Если мир перевернулся вверх ногами, не спеши осуждать его — возможно, именно ты стоишь на голове. Проблема в том, что я не хочу меняться.

Обсасывая кончик пера, я задумчиво посмотрела в окно на небольшой кусок свободного пространства перед трактиром — центральную, и единственную, деревенскую площадь. Одинокий обтесанный столб, врытый сегодня, казался совершенно не к месту: и вид портил, и телегам проехать мешал. Слева беспорядочно навалили кучу хвороста, который весь прошедший день трудолюбиво собирали жительницы селения. Огонь. Говорят, драконы рождаются из огня и умирают в огне. Мало ли что говорят. Или не говорят…

…Полдень. Но вся деревня, забыв о повседневных обязанностях, собралась около дома старосты. Почему около? Внутрь не пустили — комната не безразмерная, всем желающим не поместиться. Да и суд не бесплатное шоу гастролирующего цирка-шапито, хотя для такой глуши событие незаурядное. Ведь в селении каждый о соседях всю подноготную знает, если что ненароком пропадет, сразу виновника сыщут и примерно накажут, чтоб впредь неповадно было. Подстерегут в поле или за сараем и набьют морду, по-соседски сурово, но без членовредительства и не доводя дело до королевских дознавателей.

Галдеж, доносящийся с улицы, не смогли приглушить даже толстые дубовые стены. Шахтеры не отправились в штольни, женщины забросили домашние хлопоты, дети, старики… За место у окна случилась драка, пока не задернули шторы — и без того не слишком светлая комната погрузилась в мрачные тревожные сумерки. Я болезненно поморщилась, потерла виски, до сих пор страдая от последствий мятного зелья. Хорошо хоть способности к магии практически вернулись.

За широким столом восседал совет деревни. Староста, казалось, гордился тем, что исполнял волю короля. Парадный добротный костюм, важно надутые щеки, на лице выражение спокойствия и осознания собственной значимости, и только пальцы, суетливо теребившие жиденькую бородку, выдавали плохо скрываемое волнение. Начальник шахт, черный, шкафообразный мужик, скрестил руки на груди и смотрел прямо перед собой в известную лишь ему одному точку. Мне оставалось догадываться, о чем он думал. Господин Хок, непривычно строгий, угрюмый, изучал виновника сегодняшнего собрания. Самые уважаемые и влиятельные люди селения. И я, скромно пристроившаяся сбоку, в роли писаря и свидетеля от Храма.

Рик смирно встал посреди комнаты. На лбу меченого алела свежая царапина, в глазах читалось абсолютное безразличие к происходящему. Дракону совершенно не было дела до окружающих и себя. Ему не мешали веревки, стягивающие запястья, и два сторожащих его мужичка.

Господин Хок кашлянул. Староста вздрогнул, вспомнил о своих обязанностях.

— Это-с, начнем, пожалуй. Пишите, госпожа Целительница, — он обратился ко мне. — Двадцать третьего дня месяца снегогона года Арки… пишите... деревня Шахтенки королевства…

Я опустила взгляд, полностью уделяя внимание выведению букв, стараясь не замечать угрюмую фигуру в центре комнаты.

— Что тут не понятного? — как винная бочка прогудел шахтер. — Он демон? Демон. На его клинках кровь была. Да и на лице узорчик, или я не прав, госпожа целительница?