Право на любовь: Полвека спустя

Глава 6. Ретроспектива: Письма, которых не было

Мариночка, так и не добившись от Григория Афанасьевича ответа на вопрос, где его телефон, ушла, недовольно шаркая бахилами. На прощание она буркнула что-то вроде «Сами с сыном своим непутевым разбирайтесь» и оставила их в полумраке Зимнего сада одних.

Григорий тяжело опустился обратно на плетеный топчан. Он чувствовал, как внутри дрожит какая-то натянутая струна. Если она лопнет — сердце не выдержит.

— Сын звонил? — тихо спросила Анна, не глядя на него. Она теребила край вязаной кофты, и этот нервный жест — перебирание пальцами петель — был таким знакомым, таким родным, что у Григория перехватило горло.

— Перебьется, — отмахнулся он. — Денег ему надо. Или пожаловаться. У нас с Генкой разговор короткий: «Жив? Жив. Цел? Цел». А сейчас... Нюрочка, давай не про Гену. Мы не закончили.

Он развернулся к ней всем корпусом. Колени хрустнули, но он даже не поморщился.

— Ты сказала: «Ни одного письма». Нюра, посмотри на меня. В глаза посмотри.

Она подняла взгляд. Очки лежали на коленях, и без них ее лицо казалось беззащитным, почти обнаженным.

— Гриш, зачем теперь прошлое бередить? Пятьдесят лет прошло. Что это изменит? Ну, потерялись письма. Почта тогда работала плохо, ты же знаешь... поселок, распутица... Да мало ли какие причины были…

— Нет! — он ударил ладонью по подлокотнику, жестко, по-командирски. — Не работала почта плохо! Я в батальоне связи служил, Аня! У меня каждый конверт на учете был. Я полевую почту лично проверял. Я отправлял их тебе два раза в неделю. «Любимая Нюрочка...», «Здравствуй, моё счастье...». Я даже стихи пытался писать, дурак.

Анна побледнела. Тонкая пергаментная кожа на скулах натянулась.

— Стихи?

— Плохие, конечно. Корявые. Про березы и твои глаза. Но я писал. По адресу: улица Ленина, дом 4, квартира 2. Верно?

— Верно...

— Я маме твоей телеграмму давал, когда в госпиталь попал с воспалением легких. Думал, ты волнуешься. Ответа так и не получил... Знаешь, каково было понимать, что любимой девушке не меня наплевать?!? А как отслужил, вернулся домой через два года — мне соседка у колодца сказала: «Анька-то твоя замуж выскочила, укатила в Иркутск, только пятки сверкали».

Анна закрыла глаза. По морщинистой щеке медленно покатилась слеза, застревая в неровностях кожи.

В столовой вдалеке звякнула посуда — готовили полдник. Но здесь, под стеклянным куполом, пахло землей, сыростью и бедой. Страшной, давней бедой.

— Мама... — прошептала Анна едва слышно.

Перед ее мысленным взором вдруг возникла картина, которую она гнала от себя десятилетиями. День похорон матери. Десять лет назад. Разбор вещей в старом шифоньере.

Она тогда нашла на верхней полке, под стопками старого постельного белья, жестяную коробку, кажется, из-под печенья какого-то… Или от леденцов «Монпансье». Не суть… Коробка была заперта на маленький, почти кукольный замочек. Анна тогда подумала — там, наверное, «гробовые» деньги или документы.

Она вскрыла миниатюрный замочек отверткой.

Внутри были ошметки сгоревшей бумаги. Почти зола. Просто пепел и несколько обгоревших уголков бумаги с синими штампами. Она тогда решила, что мать сожгла какие-то старые документы, чтобы не оставлять мусор. И по какой-то неведомой причине не выбросила в ведро, а положила в эту жестянку. Логика была сомнительной, но других объяснений маминому поступку у Анны не было.

— О боже... — Анна качнулась, закрыв рот рукой, чтобы не закричать.

— Что? Вспомнила что-то? — Григорий подался вперед.

— Она всегда встречала почтальона сама, — голос Анны звучал глухо, как из подвала. — Говорила мне: «Анюта, не бегай, я сама газеты заберу». А про тебя говорила... говорила: «Солдат твой — гулящий. Отец его пил, и он пить будет. И тебя бросит». Она Витю очень любила, мужа моего. Он из «хорошей семьи» был, инженер... Гриша, она... она, наверное, их...

Слово «сжигала» повисло в воздухе, но произнести его она не смогла.

Григорий Афанасьевич медленно откинулся на спинку дивана. Он пытался ощутить гнев. Ярость. Хотелось вскочить, перевернуть эту кадку с фикусом, разбить стекло. Украли! У них украли не просто письма — у них целую жизнь украли! Дети, которые могли бы родиться у них, совместные завтраки, ссоры, примирения, старость в одном доме — всё это сгорело в той печке или в жестяной банке пятьдесят лет назад.

Но вместо ярости пришла свинцовая усталость и… жалость.

— Судила, значит, — прохрипел он. — Судьбу нашу вершила. Железобетонная женщина была твоя мать, Серафима Ильинична.

— Не суди её, Гриша, она добра мне желала... По-своему, — Анна всхлипнула, пытаясь найти оправдание, как делала всю жизнь. — Она боялась, что я пропаду.

— И ты не пропала? — он горько усмехнулся. — Счастлива была? С Витей этим? Инженером?

Анна молчала долго. Потом покачала головой:

— Витя был хороший. Не бил, не пил, деньги приносил. Мы жили... нормально. Уважали друг друга. Но знаешь... — она посмотрела на Григория сквозь пелену слез, уже не стесняясь своей старости. — Я всю жизнь, когда радио включала и слышала песни про любовь, думала — это выдумки. Что так не бывает, чтоб сердце болело. Думала, это в книжках только пишут, чтобы продавались лучше. А я жила... ровно. Монотонно. Как в анабиозе. Замерзла в своей Сибири. Все чувства и эмоции атрофировались.

Григорий смотрел на её руки. Узловатые пальцы нервно комкали платочек.

Ему вдруг стало наплевать на режим, на камеры в углах зала, на проходящих мимо санитарок.

Он протянул руку. Медленно, осторожно, как к раненой птице. И накрыл её ладонь своей.

Анна вздрогнула, но руку не отдернула. Его ладонь была горячей, шершавой и тяжёлой.

Первое прикосновение за полвека.

От точки соприкосновения — морщинистая кожа к такой же морщинистой коже — по руке побежали мурашки. То самое электричество, о котором он помнил все эти годы, никуда не делось. Оно просто ждало.

— А у меня жена знала, — вдруг сказал Григорий тихо. — Валя, царствие ей небесное, всё знала. Я во сне твое имя кричал, в первый год после свадьбы. Она терпела. И это тоже вина, Нюрочка. Моя вина перед ней. И перед тобой.