Право на любовь: Полвека спустя

Глава 14. Тайная связь

Фаина Игоревна чувствовала себя двойным агентом, заброшенным в стан врага. Её смена превратилась в хождение по минному полю. Каждый взгляд на камеру видеонаблюдения, каждый скрип двери вызывали у неё приступ тахикардии, но смотреть в глаза Григория Афанасьевича было страшнее, чем получить выговор от директрисы.

Он караулил её третий раз за день. Стоял в нише у автомата с кофе, делая вид, что изучает состав дешевого латте, но стоило Фаине показаться в коридоре, он поворачивал к ней лицо — серое, осунувшееся, с глазами побитой собаки.

— Фая, — позвал он шепотом, когда она проходила мимо с тележкой грязного белья. — Фаечка.

Она остановилась. Оглянулась по сторонам. Коридор был пуст, камера на этом участке смотрела в другую сторону (Фаина знала все «слепые зоны» пансионата — за двенадцать лет выучила).

— Григорий Афанасьевич, ну не надо, — взмолилась она, комкая край передника. — Вы же меня под монастырь подведете. Лариса Борисовна лютует. Узнает, что я с вами шушукаюсь — уволит по статье. А мне куда в пятьдесят пять? В «Пятерочку» на кассу?

— Фая, я не прошу подвигов, — он шагнул к ней, и его голос дрогнул. — Я просто знать хочу: она там ест? Она не плачет? Я ведь с ума схожу тут. Пятьдесят лет назад письма пропали, так я хоть знал, что она свободна. А сейчас она там, за стеклом... как в тюрьме.

Фаина вздохнула тяжело, со всхлипом. Женское сердце — штука ненадежная в вопросах дисциплины. Она видела много стариков: кого-то дети сдавали и забывали, кто-то доживал в маразме, забывая имена детей. А тут — живое, горячее чувство. Как такое можно убить сухой заскорузлой инструкцией?

— Не ест она, Григорий Афанасич. Вторые сутки не ест, — выпалила Фаина и тут же пожалела.

Григорий побелел.

— Как не ест?

— Сидит у окна. Книжку вашу прижимает и смотрит на дождь. Римма, сменщица моя, говорит, она молчит всё время. Думает, вы её бросили, сдались под напором, испугались дочки. Римма ей так и сказала, дура старая: «Что ж вы хотели, у него своя жизнь, ему проблемы не нужны».

— Вот гадюка... — у Григория сжались кулаки. — Фая. Мне нужно передать ей весточку.

— Нельзя! Там досмотр передач.

— Это не передача. Это... разведданные.

Он сунул руку в карман брюк и достал маленькую шоколадку «Аленка», грамм на пятнадцать, какую выдавали к полднику, и сложенный в гармошку фантик от конфеты.

— Внутрь положишь. Она поймет. Фаечка, дорогая, Христом Богом молю. Я ветеран, я старый солдат, я никогда никого не просил. А сейчас — на колени встану.

Он действительно дернулся, чтобы опуститься на больное колено прямо на кафельный пол.

Фаина подхватила его под локоть, не дав упасть.

— Ой, не надо! С ума сошли! Вставайте! — у неё на глаза навернулись слезы. — Давайте вашу шоколадку. Смерти моей хотите, ей богу...

Она выхватила сладость из его дрожащих рук и быстро сунула под гору простыней в тележке.

— Вечером, после ужина, в восемь ноль-ноль, на пищеблоке будет шум — посудомойки включают. Римма пойдет чай пить в ординаторскую. У бельевой, что в переходе между корпусами, замок язычок заедает. Если сильно дернуть — откроется. Я Анну Васильевну туда приведу. На пять минут. Пять! Слышите? Если поймают — скажем, что она заблудилась, а вы случайно мимо проходили. И просто вызвались помочь.

— Фаечка... — Григорий выдохнул, и его лицо на секунду разгладилось. — Я тебе памятник поставлю. Когда разбогатею.

*****

Восточное крыло, которое Анна Васильевна мысленно называла «изолятором», жило своей стерильной жизнью. Здесь пахло не выпечкой и кофе, как в главном корпусе, а озоном и старческой безысходностью.

Анна Васильевна лежала поверх покрывала, не раздеваясь. Ей казалось, что если она разденется, то окончательно признает этот режим, смирится.

Дверь скрипнула.

— Ужин, Анна Васильевна. Кефир и запеканка, — голос Фаины звучал нарочито громко для коридора, но войдя, она сразу прикрыла дверь плотнее.

— Я не голодна, спасибо, — Анна не повернула головы от окна. За стеклом на пост заступала ночь. Темная, мокрая, безнадежная.

— А вы попробуйте, Аннушка Васильевна. Там сюрприз от шеф-повара.

Фаина поставила поднос на тумбочку и многозначительно постучала пальцем по стаканчику с кефиром. Рядом с ним лежал крошечный квадратик шоколадки «Аленка». Обертка была надорвана и грубо замотана обратно.

Анна замерла. Она медленно протянула руку, коснулась знакомого лица девочки в платочке на фантике. Развернула.

Внутри, на серебристой фольге, шариковой ручкой, с сильным нажимом (буквы почти прорвали бумагу) было написано всего два слова:
«На связи. Люблю».

Сердце Анны, которое два дня трепыхалось где-то в районе горла мелкой, испуганной пташкой, вдруг ухнуло вниз и наполнилось горячей, живой кровью.
«На связи». Это был его язык. Язык радиста.

«Люблю». Этого слова он не говорил даже там, в юности. В письмах писал, но вслух стеснялся. А сейчас — написал на огрызке фольги.

Анна прижала фольгу к губам. Она пахла шоколадом и табаком (он курил тайком, она знала).

— Он ждет, — прошептала Фаина, склонившись над ней. — Сейчас. Надо идти быстро. Вы сможете?

Анна Васильевна села. Поправила прическу, которая слегка сбилась. Надела очки. Из ее движений вдруг исчезла шаткость. Она словно сбросила лет десять.

— Смогу, Фаечка. Сдюжу, дорогая моя. Даже если ползти придется.

*****

Бельевая комната находилась на нейтральной полосе — в переходе между корпусами. Здесь не было отопления, зато гудели огромные стиральные машины и пахло химической свежестью порошка.

Тусклая лампа под потолком мигала, создавая атмосферу какого-то подпольного бункера.

Григорий стоял между стеллажами с махровыми полотенцами, нервно постукивая ногой. Он прокрался сюда десять минут назад, когда охранник отвернулся к телевизору (идет футбол, «Спартак» играет, святое дело).

Дверь тихонько скрипнула.