Право на любовь: Полвека спустя

Глава 17. Бунт на корабле

Утро началось не с кофе, а с лязга ворот.

В 07:15 на территорию «Серебряного века» заехал реанимобиль. Не государственный, с красным крестом, а частный, желто-ядовитого цвета, с тонированными стеклами и надписью «МедТрансКомфорт». Машина для перевозки драгоценных грузов.

Григорий Афанасьевич наблюдал за ней из окна своей комнаты на втором этаже. Он не спал всю ночь. Тело ломило, каждый сустав ныл, предсказывая дождь, но в голове была звенящая, холодная ясность.

Он открыл шкаф. Достал свой парадный китель. Он висел здесь «на всякий случай», для 9 мая или для собственных похорон. Ткань пахла лавандой от моли.

Григорий надел белую рубашку. Дрожащими пальцами застегнул пуговицы. Накинул китель. Тяжесть орденских планок на груди привычно оттянула ткань.

Это была не форма одежды. Это была броня.

— Ну, Афанасьич, — сказал он своему отражению в зеркале. Лицо было серым, мешки под глазами черными, как уголь, но подбородок был выбрит идеально. — Помирать так с музыкой!

Он вышел в коридор. Обычно в это время пансионат сонно потягивался. Старики медленно ползли к водопою — к кулерам и столовой. Но сегодня воздух был максимально наэлектризован.

Слух о том, что их любимицу Фаечку, которая знала, у кого болит колено, а у кого душа, уволили одним днем, разлетелся быстрее вируса гриппа. Шепотки змеились по углам. Нянечки ходили с красными глазами. Санитары были мрачнее тучи.

Григорий спустился в холл.

У стойки администратора царила суета. Лариса Борисовна, безупречная, как манекен в витрине ЦУМа, что-то объясняла двум крепким парням в форме «МедТранса». Они катили перед собой каталку с мягкими ремнями. Фиксаторами. Для буйных.

Или для тех, чье мнение вообще не спрашивают.

— Поднимайтесь на лифте в спецблок, — командовала директриса, не понижая голоса. Она чувствовала свою безнаказанность. — Пациентка готова. Вещи собраны. Родственник — дочь — встретит вас на месте прибытия, она скинула локацию. Действуем быстро, без шума. Чтобы никто из постояльцев не видел.

— Не получится без шума, — раздался глухой, но твердый голос.

Лариса Борисовна обернулась. Парни в униформе замерли, облокотившись на каталку.

Посреди холла, опираясь на трость как на меч, стоял Григорий Афанасьевич. Ордена тускло блеснули в свете люстр. Он перекрывал путь к лифтам.

— Григорий Афанасьевич? — Лариса удивленно приподняла бровь. — Что за маскарад? У вас праздник? Или вы решили произвести впечатление перед выселением? Документы о расторжении вашего договора я уже готовлю. Потерпите. Не до вас сейчас.

— Вы не вывезете её, — сказал статный старик. Игнорируя ее сарказм, он смотрел прямо в переносицу директрисе, как учили в разведке. — Анна Васильевна Снегина — дееспособный человек. Она не давала согласия на перевод в закрытое учреждение.

— У меня есть согласие её законного опекуна. Дочери, — отрезала Лариса. — А вы, гражданин Климов, здесь никто. Вы — угроза. Вы вчера чуть не убили старушку своими романтическими бреднями. Уйдите с дороги.

Она кивнула санитарам:
— Проходите.

Два амбала двинули каталку вперед. Колесики противно скрипнули по керамограниту.

— Дорогу, дедуль, — буркнул один из них, жуя жвачку.

Григорий не сдвинулся. Он поднял трость горизонтально, перегораживая проход.

— Только через мой труп.

— Ну, это мы быстро организуем, с вашим-то сердцем, — прошипела Лариса. — Охрана! Виктор! Убери этого клоуна!

К Григорию шагнул местный охранник Виктор — мужик в принципе неплохой, который часто стрелял у Григория сигареты, но подневольный.

— Афанасьич, ну не дури, — тихо сказал Виктор, беря его за локоть. — Тебя сейчас полиция заберет. Дай ребятам работать. Не поломай себе остаток жизни.

Григорий дернул рукой, сбрасывая захват. Сил было мало, но ярость и адреналин придавали десятикратное ускорение.

— Я жизнь уже прожил! — гаркнул он так, что в буфете звякнули чашки. — А вы? Вы что делаете? Фаину выгнали за то, что она человеку помогла! Аню, как преступницу, в тюрьму везти хотите?! Людей за скот держите? Пока платим — облизываете, а как неудобными стали — в утиль?!

Его крик повис под сводами холла.

И вдруг что-то изменилось.

Со стороны мягкой зоны, где у телевизора уже сидели ранние пташки, раздался стук. Глухой, ритмичный.

Тук-тук-тук.

Это Ираида Павловна, главная сплетница пансионата, глухая как пень, но всё понимающая глазами, поднялась со своего кресла. Она стучала своей клюшкой-крабом по полу.
— Правильно говорит, — неожиданно громким, скрипучим голосом заявила она. — Фаечку уволили ни за что! Она мне капли в нос за свои деньги покупала!

Она медленно, шаркающей походкой, подошла и встала рядом с Григорием.

Лариса Борисовна опешила.

— Ираида Павловна? Вернитесь на место. Это вас не касается. Не вмешивайтесь, пожалуйста.

— Касается! — прошамкал беззубым ртом Соломон Маркович, бывший скрипач, который обычно вообще ни с кем не разговаривал. Он выкатил свои ходунки вперед. — Сегодня её, а завтра нас? Если дети решат, что квартирка нужна срочно?

Старики поднимались один за другим.

Семьдесят, восемьдесят, девяносто лет. Сгорбленные, с палочками, на ходунках, кто-то в коляске. Те, кого привыкли считать безмолвным контингентом, «овощами» для отчетности, вдруг обрели волю. Обида за Фаечку и животный страх перед тем, что их тоже могут вот так молча вывезти в «дурку», сработали как детонатор. Искра к бикфордову шнуру была поднесена.

Они подтягивались к лифтам, образуя живую, трясущуюся, но непреодолимую стену из вязаных кофт и седых голов.

— Не отдадим Аньку! — крикнула бойкая бабка в цветастом платке.

— Фаину верните, ироды!

— Произвол! Я буду жаловаться в министерство! — тряс кулаком отставной профессор.

Григорий оглянулся. Слева от него стояла Ираида, справа — Соломон Маркович. Сзади смыкали ряды еще человек пятнадцать. Это было его войско. Самое странное и нелепое войско в мире, но Григорий почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он был не один.