Право на любовь: Полвека спустя

Глава 21. Открытое письмо

Ночь в восточном крыле имела свой особый звук — звук тиканья часов в коридоре и редкого стона кого-то из лежачих больных. Этот звук сводил с ума надежнее, чем китайская пытка водой.

Анна Васильевна не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя на то, как полоска света от фонаря за окном медленно ползет по беленому потолку. Третий день изоляции.

Её душа покрылась той же коркой льда, что и полвека назад. «Смирение», — шептала она себе. В конце концов, Нина права. У неё плохое зрение, слабое сердце и нет денег. Она обуза. А Гриша... Гриша просто испугался. Или ему заплатили. Или он понял, что старая, больная женщина — это не лучший вариант, с кем стоит коротать последние деньки. И ярких картинок из воспоминаний юности тут недостаточно.

«Лучше бы я не открывала эту дверь в столовой, — думала она, чувствуя, как по щеке ползет горячая, соленая слеза. — Жил бы он спокойно. И я бы спокойно догасала».

Дверь палаты приоткрылась беззвучно. В щели показался луч карманного фонарика.

Анна Васильевна не пошевелилась. Она решила: пришли делать укол снотворного. Пусть колют. Сон в ее ситуации — это спасение.

Но вместо грузной медсестры Риммы в палату просочилась юркая тень. Тень пахла валерьянкой и почему-то табаком.

— Тсс... — тень прикрыла дверь и метнулась к кровати. — Анна Васильевна, не пугайтесь. Это я.

— Фая? — Анна привстала на локтях. — Тебя же... уволили.

— Уволили, да не совсем. Трудовую пока не выдали, а у меня ключи от запасного входа остались.

Фаина присела на край кровати. В свете фонарика её лицо казалось бледным и измученным.

— Времени мало, Римма в ординаторской сериал смотрит, но уши у неё большие. Все чует. Вот, это вам.

Она сунула в руку Анны бумажный треугольник. Точно такой, какие показывают в музеях войны.

— Что это? — Анна Васильевна сжала бумагу. Пальцы задрожали.

— Это от полковника вашего. От Климова. Он сам не свой ходит. Мечется по комнате, как лев раненый по клетке.

— Он... он меня предал, Фая. Он вчера не вышел. Окна темные были. Нина сказала, он понял, что я ему не ровня.

Фаина фыркнула так громко, что Анна Васильевна испуганно посмотрела на дверь.

— Ох, ну и дуры ж вы, интеллигентные женщины. Уж простите. Нина ваша — змея подколодная, а вы уши и развесили. Гришу вашего они обработали по полной программе. Сынок его документы притащил — липовые, где написано, что вы черная вдова с пятью мужьями и миллионными долгами.

— Что?! — Анна ахнула.

— Тише! Да. Сделали из вас монстра. Вот он, дурак старый, и поверил. Обиделся. Но ровно на сутки. А сегодня я ему мозги вправила. Всё, читайте. А мне пора, пока меня охрана не повязала. Завтра будет битва. Готовьтесь.

Фаина порывисто обняла Анну Васильевну за худые плечи и растворилась в темноте так же внезапно, как и появилась.

Анна осталась одна. Она дрожащими пальцами развернула треугольник.

Свет уличного фонаря был тусклым, и Анне пришлось встать с кровати и подойти вплотную к окну.

Почерк был крупный, угловатый, скачущий. И с сильным нажимом — ручка прорывала бумагу. Наверное, от нервов.

«Нюрочка, прости...»

Она читала, и буквы расплывались от слез, но смысл входил в сердце, растапливая тот самый лед.

«...меня снова обманули, как пятьдесят лет назад. Подсунули бумаги, что ты не меня любила, а деньги. Старый я идиот. Но Фая открыла мне глаза. Ты ни в чем не виновата. Это война, Нюрочка. Они воюют против нашей любви, потому что не понимают её. Они считают активы, а мы — дни. Прости, что не вышел вчера. Я был контужен их ложью. Но теперь я в строю. Я тебя никому не отдам. Ни дочери, ни Богу, ни черту. Завтра нас поведут на судилище к директрисе. Прошу тебя: верь мне. Не молчи. Мы еще поживем. Люблю. Твой Гриша».

Анна Васильевна прижала листок к груди. Бумага была теплой, живой.

Он не предал. Он просто запутался.

Она посмотрела на своё отражение в темном стекле окна. Растрепанная старуха в ночнушке. Жалкая, испуганная.

— Хватит, — сказала она своему отражению учительским тоном, от которого когда-то затихали хулиганы на галерке школьного класса. — Хватит дрожать, Анна Васильевна Снегина.

Она включила ночник, хотя это было запрещено режимом.

Подошла к зеркалу над раковиной. Плеснула в лицо холодной водой.

Достала из пакета с вещами, которые небрежно бросили в углу, расческу.

Она расчесывала седые волосы медленно, методично, волосок к волоску, укладывая их в строгий узел. Каждое движение щеткой было как медитация, как надевание доспехов.

Потом она нашла помаду. Бледно-розовую, почти незаметную. Накрасила губы.

Потом надела свои лучшие очки.

Она села на край заправленной постели, выпрямила спину и положила руки на колени. Она не стала ложиться спать. Она ждала рассвета, как часовой на посту. В её глазах больше не было страха. Там была решимость женщины, у которой дважды пытались украсть жизнь, но третий раз она не позволит этому случиться.