Право на любовь: Полвека спустя

Глава 25. Перелом

Черный Range Rover съехал на обочину трассы «М-4 Дон» через пять километров после выезда из пансионата.

Машина остановилась резко, вздымая фонтан брызг из лужи.

Нина заглушила мотор. В салоне, пахнущем дорогой кожей и её парфюмом «Chanel», повисла вакуумная тишина. Только дворники продолжали мерно скрипеть по стеклу: вжик-вжик. Смывали дождь, который всё не прекращался.

Нина положила руки на руль и уткнулась в них лбом. Кожаный чехол руля был прохладным.

Она не плакала. Железные леди не плачут на обочине, это моветон. Но грудную клетку сдавило так, что вдохнуть получалось только наполовину.

— Дура, — сказала она громко в пустоту салона. — Идиотка.

Она вспомнила глаза матери. Не те, испуганные, из изолятора. А сегодняшние. В них не было обиды. В них была жалость. Жалость к ней, к Нине — успешной, богатой, влиятельной. Мать жалела её, как жалеют убогих.

«Твои дети сдадут тебя в такой же элитный сарай».

Эти слова жгли мозг каленым железом. У Нины было двое детей. Но похвастаться близкими отношениями с ними она не могла. Карьера, ипотека за пентхаус, неподходящие мужчины… А теперь она отчетливо увидела свою перспективу. Не будет у нее никогда настоящей дружной семьи. Такой, где все за одного. И в старости наверняка рядом будет только дорогая сиделка, которая будет воровать её украшения, пока она, Нина, будет лежать в памперсе и вспоминать сделки десятилетней давности.

Телефон на панели ожил. Звонил партнер по бизнесу.

«Ковалев. Сделка».

Нина смотрела на экран, где высвечивалась смешная рожица Ковалева, и чувствовала тошноту.

— Да пошло оно всё, — она сбросила вызов. Впервые за пятнадцать лет карьеры она сбросила клиента в разгар рабочего дня.

Она вспомнила, как Григорий Афанасьевич, этот «смешной дед», этот «аферист», швырнул Гене дарственную прямо в лицо. Как кусок грязи отряхнул.

«Мне от тебя ничего не надо».

А что надо было Нине?

Она всегда думала, что защищает мать. Что её контроль, оплата счетов, выбор врачей — это и есть любовь. Самая высшая форма любви — функциональная. Безопасная.

А мать хотела не безопасности. Мать хотела, чтобы ей делали кольца из фольги. Чтобы читали стихи при свете карманного фонарика в пыльной подсобке.

Оказывается, любовь — это не когда за тебя всё решили, застраховали все риски и везде подстелили соломки. Любовь — это когда два старых, больных человека держатся за руки против всего мира. И этот мир под их натиском отступает.

Нина поняла, что проиграла. Не в суде, не в споре. Она проиграла по жизни. У этих стариков в доме престарелых было то, чего не было в её пентхаусе с видом на Кремль. Настоящая, пульсирующая жизнь!

Она снова взяла телефон. Набрала Ларису Борисовну.

— Алло? — голос директрисы был настороженным.

— Это я, Резник, — голос Нины дрожал, и она ненавидела себя за это. — Лариса Борисовна, запишите распоряжение. С этого дня… переселите их в «Семейный Люкс». Я видела у вас в прайсе. Тот, что с балконом.

— Уже готовим, Нина Викторовна.

— И ещё. Пусть… пусть повар готовит им индивидуальное меню. Фрукты. Витамины. Счет выставляйте раз в месяц.

— Конечно. Вы… вы приедете их навестить? В выходные?

Нина помолчала, глядя на мокрую дорогу.

— Не знаю. Не уверена, что они хотят меня видеть. Скажите маме… передайте ей, что я позвоню. Когда смогу. Когда перестану врать себе.

Она отключилась, не дожидаясь ответа. Потом завела мотор, развернулась через две сплошные (плевать на камеры) и поехала в Москву. Ей нужно было выпить вина. Много вина. И подумать о том, как получилось, что в сорок (с небольшим гаком) лет она оказалась сиротой при живой матери.

*****

Переезд — дело хлопотное даже для молодых. А для постояльцев пансионата это целая эпопея, сравнимая с переселением народов.

К обеду страсти улеглись, и началась бытовая суета. Фаина, восстановленная в правах (хотя приказ так и не переписали, Лариса Борисовна просто сделала вид, что ничего не было), руководила процессом.

Комната 205, «Семейный Люкс», располагалась в самом конце тихого коридора. Это было просторное помещение с выходом на большой балкон, где стояли плетеные кресла. Здесь был свой санузел с удобной душевой, ковер на полу (настоящий, шерстяной) и, самое главное, не было ощущения больницы.

— Так, Григорий Афанасьевич, ваши книги — на эту полку, — командовала Фаина, расставляя тома. — Парадный китель я в чехол определю. Анна Васильевна, а вы куда цветы хотите?

— На подоконник, Фаечка. Им свет нужен.

Анна Васильевна, раскрасневшаяся, ожившая, разбирала свои нехитрые пожитки.

Она доставала вещи из чемодана и раскладывала их в общий шкаф. Вот её платья. А рядом — его рубашки. Вот её шкатулка с нитками. А рядом — его коробка с какими-то проводками, паяльником и деталями (Григорий умудрился протащить их в пансионат, утверждая, что починит всё радио в округе).

Это соседство вещей казалось ей невероятно интимным. Более интимным, чем может быть физическая близость. Две жизни, две истории, которые протекали параллельно пятьдесят лет, теперь сливались в один ручеек.

Григорий Афанасьевич сидел на краю кровати (их сдвинули вместе, накрыв общим покрывалом) и смотрел на свою Нюрочку.

— Устала? — спросил он.

— Приятная усталость, Гриша. Знаешь, я как будто домой вернулась. Из долгой командировки.

— Теперь это наш дом. Штаб-квартира.

В дверь постучали. На пороге стояли Соломон Маркович и Ираида Павловна. Делегаты от народа.

— Мы тут это… — прошамкал Соломон, протягивая бутылку «Рижского бальзама», невесть откуда взявшуюся в его запасах. — На новоселье. Ираида пирог с кухни стянула. Ну, договорилась, в смысле. Можно?

Григорий расцвел.

— Заходите! Какой разговор! Нюрочка, где у нас чашки?

Вечер опустился на пансионат, синий, уютный. Дождь кончился.

В комнате 205 горел торшер. Соломон Маркович играл на скрипке что-то нежно-грустное, Ираида кивала в такт, а Фаина разливала чай, в который щедро капнули бальзама.