Право на Надежду

Пролог

НАЗАР

Год после смерти Лиды не закончился.

Он просто растянулся.

На утро, когда я открывал глаза и несколько секунд еще ждал ее голос из кухни. На вечера, когда в квартире становилось слишком тихо. На субботы, когда я ездил на кладбище в любую погоду — под дождем, под мокрым снегом, в жару, от которой плавился асфальт.

Я не пропускал.

Ни разу.

Сначала мне казалось, что это долг. Потом понял: нет.

Это была единственная привычка, в которой Лида еще оставалась рядом.

Я привозил ей цветы, убирал старые, поправлял камни у ограды, стоял молча. Иногда говорил пару слов. Обычно — нет.

За годы ее болезни я научился разговаривать с тишиной, но после смерти Лиды тишина стала другой. Раньше она хотя бы дышала рядом с ней. Теперь просто лежала, между нами, землей.

Служба держала.

Еще оставалось немного до конца контракта, потом пенсия. Слово звучало нелепо для сорокапятилетнего мужика.

Я не представлял себя человеком на пенсии. Не представлял утро без формы, без доклада, без задач, без привычного порядка.

Матвей звонил каждую субботу.

Иногда приезжал. Несколько раз за год. Ненадолго.

Я видел, что ему тяжело уезжать из Новороссийска, оставлять Майю. Она ждала ребенка. Скоро я должен был стать дедом.

Дедом.

Мой сын станет отцом, а внука мне подарит женщина, для которой я когда-то стал первым мужчиной. Женщина, которая для меня была не любовью даже, а болезнью, зависимостью, живым доказательством того, как низко может пасть человек, если вовремя не остановится.

Я давно не видел Майю, и правильно.

Матвей много о ней говорил. Я слушал. Спрашивал только то, что имел право спрашивать.

Береги ее.

Вот и всё.

Каждый день после службы я приходил к Большому театру.

Не знаю, когда это стало ритуалом. Наверное, сразу после похорон. Большой всегда был для меня Лидой.

Не потому, что она танцевала именно там. Нет. Просто в этом здании было всё, чем она жила: сцена, свет, музыка, строгая красота, к которой нельзя прикоснуться руками, но можно всю жизнь стоять рядом и помнить.

Я садился на парапет неподалеку, смотрел на колонны и людей, на афиши и туристов с телефонами. Иногда там было шумно. Иногда почти пусто.

В сентябре я впервые заметил женщину.

Совсем обычную.

Темные волосы собраны в хвост. Сутулая спина. Коричневый кардиган, в который она куталась так, будто мерзла даже в теплый день. Кроссовки на босую ногу. Лицо бледное, без косметики, взгляд испуганный и одновременно отсутствующий.

Она сидела на другом конце парапета.

Не смотрела на театр.

Смотрела перед собой, словно ждала, что откуда-то придет приказ, куда ей идти дальше.

Я не придал значения.

В Москве много странных людей, одиноких и потерянных. Но на следующий день она снова была там.

И через день.

И через неделю.

Весь сентябрь.

Потом весь октябрь.

Мы начали узнавать друг друга.

Не знакомиться. Нет.

Просто узнавать.

Я приходил, садился на свое место. Она уже была там или появлялась позже. Сначала напрягалась, когда замечала меня. Потом перестала, иногда кивала. Я отвечал таким же коротким кивком.

И всё.

Ни слова.

Мне не было до нее дела.

Я так себе говорил.

Но почему-то каждый раз, подходя к Большому, я искал взглядом коричневый кардиган.

И если ее не было, ловил себя на раздражении. Как будто кто-то нарушил порядок моего одиночества.

А потом она появлялась, сутулая, тихая, вздрагивающая от резкого смеха прохожих или хлопка автомобильной двери, и я снова садился на свое место.

Нам обоим, кажется, было удобнее молчать.

Так продолжалось почти два месяца.

Пока однажды она не упала мне в руки.