Право на ночь

Пролог

Снег на охоте всегда один и тот же — холодный, скрипучий, оседающий на одежде, седлах, гривах лошадей густым покрывалом.

Люди на охоте разные. В тот день они были слишком собранные. Слишком красивые. Слишком внимательные к тому, кто куда смотрит.

Я не любила охоты. Я ездила на них как на обязанность: рядом с королем, чуть позади, с улыбкой, которая должна означать “семья”. Меня учили держаться так, чтобы никто не видел, сколько внутри пустоты. И я научилась.

Я не научилась только одному: верить в случайности, когда вокруг столько свидетелей.

Эйнар ехал впереди. Плечи ровные, взгляд спокойный, как будто лес принадлежит ему так же, как корона. Я видела его профиль — и в какой-то момент подумала, что он выглядит почти молодым. Это была последняя мысль, в которой не было страха.

Потом всё случилось не так, как должно случаться на охоте.

Не “бах” и падение.

Тишина. Короткая, неправильная пауза, в которую я успела заметить чужие лица раньше, чем лицо Эйнара. У кого-то дрогнули пальцы на поводьях. Кто-то резко отвернул голову, будто ему показали то, что нельзя видеть. А кто-то… кто-то слишком быстро понял, что теперь надо делать.

Эйнар рухнул в снег тяжело. Белое стало красным. Лес не ахнул — он никогда не ахает.

Люди тоже не закричали сразу. Сначала сработало другое: кто-то уже наводил порядок, пока кровь еще растекалась по снегу.

— Несчастный случай, — сказал кто-то ровным тоном, и слово легло на всё сразу: на кровь, на тишину, на глаза, которые пытались не встречаться с моими.

Я запомнила не имя говорящего.

Я запомнила скорость, с которой это слово нашли. Будто оно лежало заранее, под рукой.

Меня не подпустили сразу. Меня вообще перестали замечать как человека. Я стала деталью в кадре: вдова, мать наследника, правильная фигура, которую нужно поставить на нужное место, чтобы история вышла приличной.

Я сидела в седле, пока мне кто-то говорил “держитесь” и “мы доставим” и “это страшно, но бывает”. Слова ударялись о меня и падали вниз, в снег, как мелкие монеты. Я смотрела на кровь на белом и думала только об одном: если они так быстро нашли “несчастный случай”, значит, у них уже есть всё остальное.

Во дворце я не плакала в коридорах.

Нельзя.

Я плакала только когда оставалась одна — и то не всегда, потому что одиночество здесь тоже не принадлежало мне.

Кайрен спал, когда меня привели в мои комнаты. Ему тогда было… ещё слишком мало, чтобы понимать, что отец не вернётся. Я подошла к его кровати, коснулась теплого лба — и впервые за весь день почувствовала что-то похожее на землю под ногами.

Он проснулся ночью.

Не плачем — это было бы проще.

Он проснулся так, будто его кто-то выдернул из сна за горло. Горячий. Вялый. Глаза мутные, губы сухие.

Когда я взяла его на руки, он не обнял меня как обычно — просто повис, непривычно тяжелый, будто из него вынули живое тепло.

Сердце у меня сжалось от страха и боли.

Я не закричала.

Я не позвала полдворца.

Я сделала то, что умею делать лучше всего: закрыла дверь, отрезала лишние голоса и стала считать.

Кто заходил в детские после охоты.

Кто приносил воду.

Кто менял бельё.

Кто держал Кая на руках, пока я стояла рядом с телом Эйнара и была “правильной”.

Слуги скажут “это от нервов”.

Врач — “простуда”.

Канцелярские люди — “только не поднимайте тревогу”.

Я смотрела на ребёнка и знала: это не простуда. Не нервы. И тревога обоснована.

Это было похоже на дворцовые яды — те, что не убивают на месте, а ломают исподволь, чтобы ты до последнего верил, что это усталость, простуда, нервы — и что виноват сам.

Я подняла Кая выше, прижала к себе и вдохнула. От него пахло молоком, потом, детским теплом… и ещё чем-то чужим. Тонким, едва уловимым. Как будто на его коже была чужая рука.

Я пошла в маленькую комнату рядом с моими покоями — там, где я держала травы. Не “колдовство” для балов и красивых историй.

Работа.

Пахучие связки, настои, порошки, которые меня учили делать так, чтобы не убить, когда хочешь спасти.

Я работала быстро. В голове было пусто, как в мороз. Я делала только то, что надо: проверяла реакцию, слушала дыхание, удерживала температуру, не давая телу ребёнка уйти.

Магия пришла не как свет и не как песня.

Она пришла как боль.

Она всегда приходит так, когда делаешь что-то на пределе.

Сначала в ладонях появляется жар, потом он поднимается выше, в локти, в плечи, и кажется, что кости внутри становятся слишком хрупкими.

Дрожь в пальцах — не от страха, от того, что сила не хочет быть послушной.