Право на рай

Темные тропы

Он обжил уже много подъездов. В холодную пору именно они становились для него домом. Конечно, нашлись бы ребята, которые позвали его к себе. Там он был бы сыт, приготовил бы уроки, и даже – чем черт не шутит – до прихода родителей с работы – они бы с приятелем играли в компьютерные игры. Но на его беду – слишком гордый характер был у него. Постучись Петька к кому-то из знакомых, он считал бы себя бродячей собакой, которую пускают из милости.
Он любил подъезды, в которых были окна с широкими подоконниками. Там можно было расположиться почти с комфортом. Иногда он успевал сделать все уроки. Но порой его сгоняли жильцы, которым не нравилось, что в подъезде появился чужак. Пока он был маленьким – такое происходило редко. Когда он подрос – в нем все чаще видели злоумышленника. Хотя он не делал ничего плохого – просто читал, и худшее, что после него могло остаться- запах табака. Курить он начал рано.
Но при самом лучшем раскладе наступал час, когда нужно было идти домой. Задерживаться дольше восьми вечера было рискованно. Отмазки приходилось придумывать всё равно. Петька говорил, что его задержали в школе, или он занимался в кружке, или приятель позвал на день рождения.
Но если бы Петька пришел позже восьми – отчиму бы это не понравилось.
– Ты мать угробить хочешь? Она переживает, где ты шляешься...
– По дому собираешься что-то делать, или окончательно сядешь нам на шею?
– Может, ты и жить переселишься в школу, раз ты оттуда не вылезаешь? А где «пятерки»? Одни трояки в дневнике...
У отчима на всё были свои резоны, хотя Петька знал, что каждое его слово – ложь.
Главная же ложь заключалось в том, что он вовсе не хотел видеть пасынка, и если бы тот исчез – отчим вздохнул бы с облегчением. Но раз уж Петька жил дома, и в силу возраста мальчика от него еще нельзя было избавиться, требовалось держать его в страхе Божьем, чтобы тот и не помышлял возражать, дерзить, идти наперекор.
А может быть, отчим просто срывал на нем раздражение, накопившееся за день.
У мужчины был свой мелкий бизнес. А бизнес – как известно – это «сплошные нервы». Порой Петьке казалось, что отчим рад был сделать из пасынка боксерский манекен, по которому можно лупить, сколько хочешь. Говорят, что в некоторых фирмах стоят такие манекены, еще и лица у них, как у начальников.
Наверное, отчим тоже представлял бы на месте Петьки некоторых своих клиентов или конкурентов.
Хотя, если быть честным, до сих пор мужчина ни разу не поднял на Петьку руку - всерьез. Но вот холодный взгляд, который точно говорил: «Когда же ты, наконец, куда-нибудь денешься?!».... По другому отчим на Петьку и не смотрел.
Существовали, кроме того, и другие способы наказания, помимо физической расправы – и способы эти были жестокими и унизительными для подростка, переживающего самый трудный переходный возраст.
Когда-то маленький Петька расстраивался, если его не брали с собой – например, отчим звал мать в кино, или в кафе. И это уже само по себе было наказанием – мама его бросила, предпочла провести время с этим чужим мужиком, а о нем забыла. В ту далекую пору отчим нарочно практиковал такое, стоило пасынку проштрафиться, как он лишал его праздника:
– Ты не пойдешь с нами в парк, ты наказан.
– В этом году не будем отмечать твой день рождения – и никаких подарков.
– Я не отпущу тебя к друзьям, будешь сидеть дома.
Но когда мальчик стал старше – эта метода перестала действовать – провести время в опустевшем доме так, как ему самому хочется – такая перспектива стала для Петьки настоящим отдыхом. Тогда отчим сменил тактику.
– Ты должен чувствовать, что наказан, – сказал он.
И врезал в дверь комнаты пасынка замок. Теперь он мог запереть Петьку надолго. Иногда это случалось перед тем, как взрослые уходили из дома. Порою же отчим лишал пасынка свободы, а сам занимался своими делами. Петька стал воспринимать свою комнату, как тюрьму, где нет ни еды, ни воды, откуда нельзя выйти даже в уборную, и когда тебя освободят – неизвестно, это зависит только от воли твоего тюремщика.
Позже Петька приспособился и к этому, но лишь отчасти. Теперь он всегда держал где-нибудь в укромном уголке «заначку» – бутылку с водой и что-нибудь съестное, хотя проблему уборной это, конечно, не решало.
В память подростка врезались еще два наказания – особенно, с его точки зрения, жестоких. «Тройка» по поведению в школе привела к тому, что отчим отдал главное сокровище пасынка – велосипед – первому же мальчишке, встреченному им во дворе. Человек, потерявший все свои сбережения, вряд ли испытывал такое отчаяние как Петька, из чьих рук буквально вырвали «велик». А он его так любил, так дорожил велосипедом, который дарил ему чувство полета, чувство свободы...
Можно было и тут, конечно, найти выход – пересмотреть сайты типа «Авито», там часто старые велосипеды отдавали за копейки или вообще бесплатно. Но подросток сделал для себя выводы – пока он живет в этом доме, ему нельзя ничем дорожить, нельзя ни к чему привязываться. У отчим был настоящий талант – просекать всё, что дорого пасынку, шантажировать его этим, а потом всё равно лишать того, к чему Петька привязан.
Поэтому Петька даже не заикался о том, чтобы завести какое-то живое существо – щенка или котенка. Здесь уж разлука причинила бы такую боль, что он не смог бы скрыть этого. А унижаться перед отчимом он просто не мог. Было в мальчишке что-то такое, что взрослый мужчина никак не мог
Второй случай был еще хуже.
Как это всегда бывает – мальчишки дрались в школе, и Петька не был исключением. Но если за других ребят горой вступались родители, то за него заступиться было некому. Напротив, когда отчим сходил на родительское собрание, и учительница упомянула его пасынка, как одного из главных драчунов класса, отчим пообещал «разобраться». На следующий день он пришел в школу в разгар уроков, зашел в класс, взял пасынка за плечо – пальцами цепкими как клещи – вывел его к доске и поставил перед классом.
– Ну вот, – сказал отчим, – Теперь каждый, кого Петр бил, может выйти и ударить его. Справедливость должна торжествовать. Пусть почувствует, как это приятно, когда тебя бьют, а ты не можешь ответить. Поднимайте руки, кого он обидел, и выходите сюда по одному.
Желающих нашлось достаточно – для некоторых ребят это стало не расплатой, а просто развлечением. Мальчишки выходили, чтобы ткнуть Петьку кулаком, а девчонки – шлепнуть его по лицу ладошкой или просто плюнуть.
Больно не было, но унизительно это оказалось настолько, что Петька не выдержал и расплакался. Он учился тогда в третьем классе, был совсем мальком, но и годы спустя он стыдился того, что не сдержался и разревелся.
На другой день в школу принеслась мать одного из мальчиков (из тех, кто не поднял на Петьку руку) и устроила учительнице взбучку – как она разрешила такое судилище? Это невозможно...
– Если бы у этого мальчишки были такие родители как я – вы бы лишились места, – кричала она.
Учительница оправдывалась, твердила, что в тот день плохо себя чувствовала, поэтому не могла адекватно реагировать. Выглядело это жалко.
А что же его собственная мать? Петька слышал однажды, как ее назвали «летящей», и мысленно согласился с этим определением.
Мать родила его, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Она до сих пор была очень красивой, и считала, что другие женщины не любят ее именно из-за этого. У матери действительно почти не было подруг, и другие тетки ее терпеть не могли, но причина крылась в ином.
Мать была погружена в себя – в свои интересы, склонности, мечты. Все остальное ее интересовало мало. Склонности же у нее были самые оригинальные. Мать не умела ничего из того, чем увлекаются женщины. Шить, вязать, вкусно готовить, выращивать комнатные цветы, наводить уют в доме- все это было не для нее. При этом матери – как ни странно – легко давались языки, и единственным заработком для нее (правда, довольно эпизодическим) являлось репетиторство.
Когда матери этого хотелось, она легко находила общий язык с детьми и взрослыми – ученики бывали очарованы ею, плату за уроки она брала мизерную, и казалось, работа у нее всегда должна быть. И действительно, случались времена, когда клиенты становились в очередь. Но это неизменно заканчивалось.
Репетиторство было для матери лишь возможностью показать отчиму – я не совсем бесполезна, когда тружусь в поте лица... Потом все возвращалось на круги своя.
Мать была помешана на фэнтези, на всём этом сказочном Средневековье. В юности мать участвовала в фэнтези-фестивалях, в этих маскарадах под открытым небом. И вроде как сам Петька был последствием такого маскарада – неизвестно, насколько желанным.
В городе, где они теперь жили, ничего подобного не проводилось Но мать несколько раз пробовала сбежать на такие праздники, милые ее сердцу. Но отчим – неизвестно какими путями – узнавал об этом, и всегда успевал в последнюю минуту, вытащить мать из поезда или из автобуса, зареванную и несчастную привести домой.
Какое-то время после этого мать никого не хотела видеть, лежала ничком, била кулаками по подушке в бессильной ярости. Она хотела вновь и вновь уходить в свой сказочный мир, а ей не давали, вытаскивали в серые будни. Петьке в такие минуты казалось, что мать – младше него, что она просто – капризная девочка, которая хочет Луну с неба, и не желает понять, что этого нельзя.
Если плохие дни у матери затягивались, отчим говорил, что ему не хочется возвращаться домой. Петька мечтал, что однажды он все-таки не вернется. Но отчим неизменно возвращался – только пьяный. И тогда хуже всех приходилось Петьке.
Рано или поздно де-прессия матери заканчивалась – она возвращалась к своей идее фикс. Ей хотелось написать книгу на эльфийском языке. Она часто говорила, что эта книга стала бы сенсацией – в кругу тех людей, мнением которых она дорожила.
– Это самый прекрасный язык, – говорила она, – Вокруг столько грязи, столько всего плохого. Это потому, что мы не умеем замечать красоту, ее мало в нашей жизни. И начинать следует с языка...
Когда мать не занималась репетиторством – а это происходило большую часть времени - она путала день с ночью. Могла просидеть до рассвета за старым компьютером, сочиняя свои волшебные истории, а потом проспать весь день, видя их продолжение во сне.
Следует ли удивляться тому, что знакомые считали мать в лучшем случае «без-башенной», а в худшем - «сума-сшедшей». Не раз и не два соседи заводили разговор о том, что таким женщинам нужно не детей заводить, а серьезно лечиться. Но дальше разговоров дело обычно не шло – никто не взял на себя труд составить письмо в какие-нибудь высокие инстанции и добиться того, чтобы мать лишили родительских прав. Может быть, просто не хотели прикладывать силы, а может- побаивались отчима, у того приятелями были бывшие «братки», хозяйничавшие в девяностых.
Когда отчим наказывал Петьку, мать обычно не вмешивалась. Пока сын был маленьким , она говорила ему, что нужно закалять характер, что настоящий волк вырастет только из того волчонка, который не пасует в драках. И обещала, когда сын вырастет, рассказать ему про «естественный отбор».
Герои любимых романов матери преодолевали немыслимые испытания.
– Но начинать нужно с малого, – говорила мать, – Научись сначала не плакать, не жаловаться...
Этой наукой Петька овладел вполне. К подростковому возрасту он уже не представлял себе, что могло бы довести его до слез. Но тогда произошел этот случай, после которого его отношение к отчиму перешло в открытую не-нависть.
Неизвестно каким путем отчим засек Петьку с одноклассницей. Они возвращались из школы - последним уроком была физкультура, и оба не стали переодеваться – так и шли в спортивных костюмах. Разговор был вполне невинный - о предстоящих экзаменах. Увидев отчима, выходящего из подъезда, Петька замер. Обычно в это время дня тот был на работе. Теперь стоило готовиться к ехидному замечанию, к резкому окрику....
Но отчим сказал почти дружелюбно:
– У тебя экзамены на носу, головой нужно думать, а не этим местом.
И резким движением он сдернул с Петьки трико, шлепнул по плавкам.
– Или я, или он, – кричал дома Петька матери, а голова плыла в красном тумане.
Он вспоминал усмешку одноклассницы – одновременно сочувственную и насмешливую.
Мать помолчала. Она как всегда сидела на компьютером, растрепанная, погруженная в свои фантазии.
– Ты должен повзрослеть и перестать быть эгоистом, – сказала она, наконец.
И даже не вздрогнула, когда сын изо всех сил хлопнул входной дверью.
*
На крайний случай у Петьки был разработан «план Б». Он возник случайно - примерно год назад.
В доме напротив жил Петькин ровесник – мальчик, о котором кто-то с жалостью, кто-то с раздражением говорил, что он – из неблагополучной семьи. К Трофимовым постоянно наведывался участковый, и – несколько реже, но регулярно – приходили тетки из отдела по делам семьи.
В такие дни Максим ходил мрачнее тучи – матери говорили, если она не образумится, и не бросит пить, парня отдадут в интернат. Какой бы мать ни была, Макс хотел жить с ней, дома.
В конце концов, когда Максим уже выглядел окончательно заброшенным ребенком, те самые тетки его забрали (они говорили - «изъяли из семьи»).
Несколькими днями раньше Максим сказал ребятам, что в интернате жить не будет, сбежит. И пацаны ждали его возвращения со дня на день.
Но Макс появился во дворе только через год, когда начались следующие летние каникулы. Он рассказал, что ему повезло. Поскольку парень был истощен и здоровье его подорвано, его отдали не в обычный интернат, а в особый. В основном, там жили дети, которых забрали у больных родителей. Отцы и матери страдали ту-беркулезом, или другими тяжелыми болезнями, а кто-то из ребят уже осиротел.
Школа-интернат размещалась в одном из пригородных поселков, почти в лесу...И Максу там настолько понравилось, что теперь он не хотел возвращаться домой. Он с восторгом говорил, что всегда был сыт – кормили там пять раз в день. И ребята там были клевые, Макс нашел друзей. Конечно, воспитатели попадались всякие, но встречались среди них и «ничего себе». Даже учиться махровый двоечник Макс стал лучше. Вообще он отличался от себя прежнего – поправился, стал похож на обычного подростка, и одежда на нем была чистой и подходящего размера.
Петька тогда уцепился за фразу: «В школе классный историк, прямо заслушаешься его».
«Больше я не могу жить здесь, – твердил себе Петька, даже в мыслях избегая называть свой дом – домом, – Я поеду куда угодно – хоть в училище, хоть в интернат, только поскорее бы».
Воспользовавшись моментом, когда отчима не было дома, Петька пришел к матери. Она как всегда сидела за компьютером,запустив руку в волосы, перебирала волнистые белокурые пряди. Мать говорила, что это помогает ей сосредоточиться.
– Чего тебе? – спросила она, – Только не жалуйся, пожалуйста. Я все равно не стану влезать в ваши с отчимом разборки....
– Я не об этом.
– О чем же? Ты хочешь есть? В холодильнике - кастрюля с борщом. Правда, мне кажется, он немного прокис, но такая кислота полезна... Она улучшает пищеварение...
– Я хочу уехать, – сказал Петька.
Мать оторвалась от компьютера и посмотрела на него. Порой Петька думал, что она выглядит моложе своих лет -смотрится девчонкой, а не взрослой женщиной.
Может быть, мать ждала, что в Петьке наконец-то проснулись гены и он собирается отправиться на какой-нибудь эльфийский фестиваль? Вместо этого он сказал:
– Ты можешь определить меня в интернат?
Нет, это действительно был день чудес. Мать не отмахнулась и не разозлилась, а просто потрепала его по волосам.
– Бедный мой ребенок... Тебе плохо дома?
«Догадайся сама», – говорил его ответный взгляд, и мать поняла.
– Но ведь я тебя никак не стесняю... Даю полную свободу...
«Вернее, тебе на меня наплевать», – мог бы ответить Петька. Вместо этого он сказал:
– Там хорошие учителя, сильнее наших. Только это... Туда по блату... Поможешь?
– Если ты о том, что нужно платить за учебу, то я вряд ли смогу помочь. Ты знаешь, я зарабатываю немного. И нерегулярно.
– Дело не в том. Туда попадают ребята со слабым здоровьем. Тетя Оля может дать мне такую справку?
Тетя Оля была одной из немногочисленных подруг матери, она работала в поликлинике, педиатром.
– Позвони ей, – сказала мать, – И узнаешь.
– Может, лучше ты?
Мать пожала плечами:
– Ты же умеешь разговаривать. И лучше, чем я, объяснишь, что тебе надо.
– Хорошо, – сказал он смиряясь, – Дай мне тогда ее номер.
– Он записан на стене в коридоре. Ты же знаешь, я всегда записываю номера на обоях. Тогда не придется искать – стенка не убежит.
... Неожиданно для Петьки Ольга Геннадьевна горячо поддержала его идею.
– Слушай, это отличный вариант, – сказала она, – Зная Настю, я думаю, что в интернате тебе будет лучше. А со здоровьем придумаем что-нибудь. Там сейчас есть места – детей стало меньше. Думаю, тебя охотно возьмут. Только вести себя нужно...
– Я в курсе, – перебил он ее.
К удивлению Петьки, все нужные формальности были улажены быстро. В конце концов, речь не шла о лишении родительских прав, а всего лишь о переводе в другое учебное заведение.
Отчим, узнав, что пасынок скоро уедет, пробормотал что-то вроде: «Туда ему и дорога». И в последние перед отъездом Петьки дни точно смирился, наконец, с его присутствием в доме, и почти не доставал его.
Вечером, накануне отъезда, Петька улучил минуту, когда остался с матерью наедине, и спросил ее:
– А контактов отца не осталось у тебя?
– С чего это вдруг? Прежде ты не вспоминал о нем..., – мать помолчала, – Ты хоть немного его помнишь?
– Ты же говорила, что он ушел из семьи, когда мне было два года...Я не гений, чтобы заглядывать в такое далекое прошлое.
– Но почему сейчас?...Или...Или интернат это предлог, а на самом деле ты хочешь, чтобы тебя забрал он? Это дурная идея. Наверняка он снова женился, там растут свои дети, и ты будешь лишним...
– Как и здесь? – Петька несколько секунд пристально смотрел на мать, но она уже перенеслась мыслями в свой волшебный мир и повторяла про себя звучные слова, складывая из них фразы, понятные ей одной.
Петька коснулся ее руки:
– Тогда скажи мне еще только одно. Кто из вас ушел – ты или он? Скажи правду, мам...
Он видел, что матери неприятно возвращаться к этому разговору, и все понял без слов.
– Значит – ты. Ты ушла к отчиму, да? И вы вместе с ним уехали из того города? Если я что и помню из самого раннего детства – это какой-то другой дом, а потом – поезд...
– Тебе стукнулочетырнадцать, – теперь в голосе матери слышалось уже неприкрытое раздражение, – Вот-вот и ты вылетишь из гнезда. Тогда и начнешь сам разбираться – кто, кого, когда и где. А пока не мешай мне жить свою жизнь! Пожалуйста! Тебе нечем заняться, если ты пристаешь ко мне?
Петька пожал плечами, и вышел из комнаты. Хорошо, что мать не видела, какой взгляд он бросил на нее, задержавшись на миг на пороге.
... Его должен был привезти в интернат кто-то из взрослых членов семьи. Ради такого дела, как прощание с пасынком надолго, если не навсегда - отчим выкроил время.
– Проверь, все ли ты взял? – говорил он, когда Петька застегивал молнию на сумке.
– Документы со мной, а остальное – если забыл, то обойдусь без него. Не беспокойся, я не вернусь.
– Да уж, постарайся... И еще вот что... Сомневаюсь, что там тебе разрешат курить. Заметят – взгреют по первое число...
– Ты же боишься не того, что меня взгреют, а того, что отчислят...., – прежде Петька не смел так разговаривать с отчимом, но перспектива избавиться от гнета вскружила ему голову.... Слегка.
– Бояться из-за тебя? – теперь в голосе отчима звучала насмешка, – Я и вообще ничего не боюсь, а уж таких со-пляков....
Петька вскинул сумку на плечо.
– Я могу и на автобусе, – сказал он, – Туда ходит «девятка», от автовокзала....
– К сожалению, тебя должен передать педагогом с рук на руки кто-то из нас. А иначе – ради Бога, ехал бы сам. Но к сожалению так не выйдет... Готов?
...Они не разговаривали ни спускаясь по лестнице, ни потом – в машине. Когда выехали из города, Петька невольно залюбовался дорогой. Живя в городе, он почти не замечал красоту природы, не до того ему было. Но сейчас дорога шла через лес, потом свернула, минуя горы - серпантином спустилась к реке. И буйство весенней зелени настроило душу на иную тональность...
Петьке даже дышать стало легче, хотя он старался, чтобы лицо его оставалось бесстрастным, ничего не выражало. С отчимом только такие отношения и были возможны – стоило чувствам отразиться на лице мальчика, как его жестоко высмеивали.
Поселок тянулся вдоль реки. Но левую руку спускались к самой воде дома и дачи, по правую – стояли немногочисленные двухэтажные дома. «Сердцем» поселка – были здание администрации, Дом культуры, и две школы, которые стояли одна против другой. Обычная школа – в два этажа тоже, небольшая, уютная даже с виду – в ней учились поселковые дети.
Интернат- напротив, как свое мини-государство, с котельной, столовой, и даже маленькой гостиницей для приезжих.
В вестибюле стоял шум, как везде в школах – началась перемена. И еще тут было много цветов – в горшках и кадках, настоящая оранжерея.
Учительскую удалось найти сразу – она располагалась напротив входной двери. Но за те несколько секунд, что Петька шел по вестибюлю, он поймал на себе множество любопытствующих взглядов. Всем было интересно – в интернате не носили форму, но ребята тут же поняли, что Петька – новенький.
Приняла их завуч, пожилая женщина, седые волосы выкрашены в рыжий цвет и гладко зачесаны. Она представилась. Звали ее Лидией Николаевной.
– К нам редко приходит кто-то вот вот – в конце года...Не похоже, что у мальчика резко ухудшилось здоровье и ему потребовался санаторный режим, – Лидия Николаевна посверкивала очками, – Надеюсь, дело не в проблемах с поведением? У нас здесь ослабленные дети, им стрессы ни к чему...
– Из прежней школы Петра не отчисляли, – отчим ушел от прямого ответа, – Можете позвонить туда и справиться.
– Обязательно, – завуч чуть повела носом и обратилась прямо к Петьке, – Ты куришь? У нас этого тоже нельзя. Почти все ребята – легочники.
Отчим приподнял брови и посмотрел на пасынка с нескрываемым торжеством. Во взгляде его читалось: «Я же тебя говорил».
– Я не привез с собой ни сигарет, ни денег, – Петька решил не врать.
– И ты не будешь вымогать их у маленьких? – уточнила завуч, – Понимаете, у нас тут дети разных родителей. Богатых нет, но многим ребятам все же дают карманные деньги, хотя мы это не одобряем. Неподалеку есть магазин – и дети бегают туда, если удается ускользнуть от воспитателей. Покупают чипсы, шоколадки, всякую ерунду. Было несколько случаев так называемой «дедовщины» – когда старшие гоняли младших, чтобы те принесли им какие-нибудь лакомства. Но худшее, что я могу представить – если вот такой великовозрастный ученик сорвется в магазин, выпьет пива или... За такое сразу предусмотрено исключение.
– Мы не будем присылать ему деньги, – поспешно сказал отчим.
Петька смотрел в окно. Интернат все меньше ему нравился. Что он должен был сделать сейчас? Поклясться, что не будет грабить мелких? Он и в обычной школе этим не занимался, даже когда голодал...
Петька вспомнил, как Макс учил его находить деньги. Они тогда были совсем малышней, учились в первом или втором классе. Макс говорил, что если долго идти и все время смотреть под ноги, обязательно попадется монетка, другая... Многие люди не станут наклоняться за оброненным рублем.
Но Петьке везло редко. Он предпочитал другой способ «добычи» – обшаривал дома карманы одежды, висевшей на вешалке, и когда находил совсем мелкие монетки, отваживался их забрать. Если все складывалось удачно – денег хватало на булку или пирожок.
*
Отчим недолго задержался в интернате – он торопился на работу. Пришла воспитательница Нина Ивановна, женщина лет шестидесяти. Она показалась Петьке какой-то блеклой, бесцветной. Мышиного цвета волосы завиты барашком, «химия».
Но лицо у нее было доброе.
Отчим простился – не с пасынком, а со взрослыми тетками, которые были в учительской, а Нина Ивановна повела Петьку в ту палату, где он будет жить. Как и в больницах – комнаты тут называли палатами.
Петька понял, что трехэтажное здание, куда его привел отчим – это была школа, а чтобы попасть в «жилую часть» интерната, нужно было пройти через стеклянный коридор (еще один зимний сад).
– Здесь у нас собственно почта, – пояснила Нина Ивановна.
Петька смотрел на нее, не понимая.
– Тут у нас записки друг другу передают. Прячут в цветы, в цветочные горшки. Девчонки считают, что это очень романтично...
Сразу за зимним садом был небольшой холл, и тут же – вход в спортзал.
– Физкультура у нас в другом месте проходит, а тут – кружки разные. Волейбол, баскетбол, бокс... Может и ты себе чего присмотришь.
Они поднялись по лестнице. На втором этаже – светлый коридор, и спальни. Нина Ивановна отперла одну из них, на которой была написана цифра «6».
– Когда ребята уходят на занятия, мы запираем палаты. Иначе они всегда находят повод сюда сорваться, говорят, что-то забыли, а им срочно нужно. На самом деле – от контрольных прячутся. Но ты уж сегодня на занятия не пойдешь, так что располагайся. Вот твоя койка, вот тумбочка... Вещи можешь в шкаф сложить, а то – если хочешь – пойдем, унесешь сумку, у нас есть специальная комната...
– У меня немного вещей, – Петька помолчал пару секунд и добавил, – Спасибо.
– Отдыхай пока, устраивайся, – воспитательница кивнула и ушла.
Кровать Петьке досталась возле двери. Обычно это место считается самым неуютным, но Петька думал иначе. Всего в палате стояло шесть кроватей, и худшими – с его точки зрения были те, которые окружены тумбочками. Куда ни повернись, обязательно наткнешься на чей-то взгляд. А так – можно уставиться в стенку и думать о своем.
Наверное, малыши, попадая в интернат, в первое время плакали. Петька же думал, что не так долго осталось до летних каникул. И можно ли сделать так, чтобы его не отправили на это время домой?. Наверняка почти все ребята разъедутся, здесь будет тихо и спокойно – можно отоспаться. Можно не искать, куда приткнуться во время дождя или плохой погоды. Никто не погонит его как бездомного кота из чужого подъезда.
Сюда, в палату, доносились вкусные запахи. Значит, столовая недалеко. Пахло борщом. Утром Петька не завтракал – в кухне обосновался отчим, пил кофе, просматривая новости в Телеграмме. Петьке легче было остаться голодным, чем сталкиваться с ним лишний раз.
Наверное, за ним придут и позовут на обед. Ожидая этого часа Петька незаметно для себя задремал. Проснулся он оттого, что в спальню ввалились мальчишки. Восторженный Макс шлепал его по плечу:
– Ну, круто, что ты к нам... Я думал – или ничего не выйдет у тебя, или уж к первому сентября, на новый учебный год...Не, правда круто!
Петька настолько утонул в радости приятеля, что не сразу рассмотрел других ребят. Трое из них было явно младше него, но ненамного. Еще один – высокий, белобрысый, наверное, ровесник или старше. Он лишь беглый взгляд бросил на новенького, проходя к своей койке.
– Давно привезли тебя, Петич?
– Утром еще...
– Что ж ты – на обеде не был?
Все, что касалось еды, было для Макса чрезвычайно важно. Похоже чувство голода останется с ним на всю жизнь.
– Ща, погоди.... – Макс умчался.
Не было его минут пять, всё это время младшие мальчишки с настороженностью разглядывали Петьку, гадая, чего ждать от новенького.
Макс открыл дверь ногой, руки были заняты – он принес стакан киселя и несколько булочек.
– Ха-вай! Я там в столовой ха-й поднял – у вас, говорю, человек с голоду загибается. Скоро полдник будет, а потом еще ужин и кефирный час.
И если до того Петька мог гадать, как состоится его знакомство с ребятами, то теперь стало ясно, что Макс возьмет все на себя.
– Петич, смотри... Колян, Сашка, Егор... А вон то бревно, что валяется с журналом у окна- Игорь.
Белобрысый Игорь даже головы не поднял.
– У тебя деньги есть? – почти шепотом осведомился Макс, склоняясь к уху приятеля.
Петька похлопал по карманам, показывая, что он пустой.
– Ладно, я угощаю...
Казалось, на одежде Макса не было места потайным карманам, но он извлек откуда-то с ловкостью фокусника тоненькую пачку денег. Здесь были бумажные десятки, и полтинники, и сотки. Крупнее купюр не водилось.
– Мы тут в карты играем, я везучий...
Петька вспомнил, что прежде, до интерната, Максу хорошо, если мелочь перепадала.
– Сейчас за нами придут, уроки погонят делать... Колян, сгоняй пока в магазин, я прикрою, – распоряжался Макс, – Мороженое только не бери, чудик... Мы ж не сейчас, мы вечером гулять будем, после отбоя...Не, ну как круто все-таки, Петич, что ты у нас....
Потом за младшими мальчиками пришла воспитательница. Не Нина Ивановна – другая. Молодая смуглая женщина, невысокого роста, пышные волосы зачесаны в хвост. На фоне интернатовских ребят она показалась какой-то особенно чистенькой, ухоженной, домашней. Она кивнула Петьке, здороваясь, а потом молча стояла, только чуть улыбалась, пока мальчишки собирали учебники и тетради.
– ЕвгеньВалильна, а нам по английскому ничего не задали...
– Жень, я алгебру все равно не понял, я не смогу домашку сделать...
– Я тебе помогу....
Воспитательница вышла из палаты последней, прикрыла за собой дверь.
– Нас уже не так проверяют, – сказал Макс, – Считается, что мы сознательные, сами будем домашние работы выполнять. Ты телефон-то хоть привез?
Петька кивнул. На прошлый день рождения мать подарила ему дешевый мобильник.
– Тебе хоть деньги на него родаки класть будут? Нет? Совсем беда...
Петьку тоже волновал этот вопрос:
– Тут где-нибудь заработать можно? Не в карты выиграть, а...
– Понял. К учителям с этим лучше не рыпаться. Сейчас дачники начнут приезжать – к ним можно толкнуться. Ну там – мусор убрать, огород вскопать...Все на прогулку, а ты – за лопату. Некоторые пацы у малявок стреляют, но тут я пас...
Петька этот вариант для себя тоже отвергал. Значит, дачи.
Поздним вечером, после отбоя, в честь его приезда «накрыли поляну». Пили лимонад из бумажных стаканчиков, ели печенье и шоколад, разломанный на дольки.
Петька присматривался к пацанам. Они не выглядели несчастными, заморенными – какими могли быть при строгом режиме или жестоких воспитателях. Скорее, обстановка тут напоминала лагерь. Петька еще раз дал себе слово, что домой не поедет даже на каникулы. Он готов помогать кому угодно в школе – дворнику, сторожу, техничкам – лишь бы его не отправили назад. А после того, как закончит школу – он уедет туда, где можно учиться и жить в общежитии.
...Шли дни, которые становились все длиннее и длиннее. Настал май – солнце садилось всё позже. На исходе ночи соловьи пели за окнами так, что можно было утонуть в этом море трелей. Женя заходила в палату, следила, чтобы форточка была открыта – в двух шагах от корпуса начинался сосновый лес, свежий воздух, напитанный запахом хвои, считался целительным для легочников. А на полдник ребятам давали кислородный коктейль. Особенно этот сказочный напиток «весь из пузыриков» любили младшие.
Учителя в школе действительно оказались сильными предметниками. Петька стал лучше разбираться в точных и естественных науках – в школе он многое упустил. Но больше всего полюбил он историю, которую преподавал Константин Борисович. Многие девчонки были в него влюблены – единственный мужчина-педагог, к тому же не старый, и хорош собой. Мальчишек больше интересовали часы – круглые, из желтого металла, учитель носил их на цепочке. А мальчишки гадали – золотые они или нет.
Петька же сразу понял, что Константин Борисович рассказывает не по учебнику «от сих до сих». Педагог сам увлекался, каждый урок превращался в импровизированный спектакль.
Петька и до того любил читать, теперь же он записывал названия книг, которые упоминал Константин Борисович, и потом требовал их в школьной библиотеке. Денег на телефон ему никто класть не собирался, но он решил подработать летом, так, чтобы хватило на интернет на весь год. И тогда уж он прочтет все, что захочет.
Особенно увлекла Петьку археология. Учитель приносил на уроки керамику – осколки посуды, которую держали в руках древние люди. Рассказывал о городище, что находилось неподалеку от них, о раскопках. Константин Борисович принадлежал к учительской династии, прежде его отец был директором местной школы, в те годы он собрал большую домашнюю библиотеку. И теперь учитель, заметив интерес Петьки к его предмету, приносил ему журналы, изданные еще во времена СССР. Петька запоем читал номера «Искателя», где печатали фантастические повести. Робот, спасающий людей на другой планете, фокусник-гипнотизер, археологи, занимавшиеся подводными раскопками – все это было захватывающим, не оторваться.
– Поступай на истфак, – посоветовал Константин Борисович, – Будем с тобой готовиться к экзаменам и я уверен, что ты сдашь прекрасно. В университете на первом курсе будете изучать первобытнообщинный строй, а на практику поедете в археологическую экспедицию.
Почти все ребята на летние каникулы все же разъезжались по домам. И даже Макса мать вытребовала себе – она, наконец, зако-дировалась, и теперь собиралась делать в квартире ремонт.
Макс, когда узнал об этом (не о кодировании, а о ремонте), перешел на неце-нзурную лексику.
– Эх, Петич, а я хотел тут с тобой остаться. На речку бы гоняли, рыбачили, все окрестности бы облазили... Летом на это сквозь пальцы смотрят – мы ж старшаки уже... И сдались ей обои.... Как будто их зимой нельзя поклеить..
Петька выхлопотал себе разрешение остаться в интернате на все каникулы. Завуч предупредила его:
– Но не надейся здесь балбесничать... Будешь помогать, работать на участке.
А Женя, которая пришла, чтобы помочь ребятам собраться в дорогу, спросила Петьку:
– К тебе мама не приезжала за то время, что ты здесь?
Петька посмотрел на нее с невольным удивлением. Ему такое и в голову не приходило.
– Я хотела тебя спросить, – начала Женя, но в голосе ее не было уверенности, – Вернее, предложить тебе работу.... Если ты согласишься....
И, видя, что Петька ждет пояснений, заторопилась.
– У нас отпуск – два месяца, а в июне – я работаю в школе. Мне не хочется оставлять дочку одну. Ты не согласишься за ней присматривать?
– Какая из меня нянька....
– Нет, она совсем не маленькая, если ты так подумал... На пару лет младше тебя... Просто она – на инвалидной коляске, и я подумала, что ты, может быть.... Давай ты не станешь отказываться сразу, а вечером придешь к нам домой, и мы все решим. Я сейчас напишу тебе адрес.
*
До этого вечера Петька никогда не был в гостях у учителей. Нет, теоретически он понимал, что они живут как все обычные люди (принцессы тоже ходят в туалет), и все же подсознательно ждал, что квартира у Евгении Васильевны напоминает или учительскую или кабинет директора.
...Она жила в одной из тех немногочисленных «сталинок», что считались в поселке «многоэтажными домами». Квартира была на втором этаже, ступени крутые, высокие, и Петька невольно подумал – как же спускается вниз девочка в инвалидной коляске? Если ей двенадцать лет, вряд ли Евгения Васильевна может носить ее на руках туда сюда.
Звонок не прозвонил, а пропел соловьиной трелью. Откуда-то из глубины тотчас послышались шаги, распахнулась дверь. В квартире слегка пахло нафталином, а Евгения Васильевна была совсем домашняя, в пестром халатике и тапочках.
– Молодец, что пришел, – она была искренне рада, – Ты не возражаешь, если мы посидим в кухне? Места там много, и Лене я уже налила чаю...
Петька стал расстегивать кроссовки.
– Не разувайся, пожалуйста, – Евгения Васильевна положила ему на плечо маленькую руку, – Моя бабушка говорила: «Представьте, что ко мне пришел бы в гости академик Лихачев. И что, он стоял бы, согнувшись, в передней, и надевал тапочки?»
– Но я же не академик Лихачев...
– Пойдем....
Евгения Васильевна провела его в кухню – действительно большую и светлую. Спиною к нему в инвалидном кресле сидела девочка, и первое, что Петька увидел – это длинную косу с бантом. Девочка слышала, что он пришел, но не сделала попытки повернуться.
– Садись на диван, – велела Евгения Васильевна, – Сейчас я буду вас кормить. Лена, знакомься... Тот самый Петя, что недавно к нам поступил. Надеюсь, вы станете приятелями, и лето окажется для вас не таким скучным...
Теперь, когда Петька сидел на диванчике, он мог взглянуть девочке в лицо.
Она была очень худенькая, бледная. Подняла глаза, кивнула и снова смотрит в тарелку. Петьке показалось, что она жутко стесняется и своего вида и этой коляски.
...Он думал, что за месяц, проведенный в интернате, уже отвык от полуголодного существования. Кормили их сытно и, если ребята бегали в магазин за лимонадом, печеньем и мороженым – это было просто развлекалово чистой воды. Но когда Евгения Васильевна поставила перед ним тарелку, наполненную тушеным мясом с домашней лапшой и овощами, а к чаю подала яблочный пирог, Петька накинулся на еду с волчьим аппетитом.
А потом поймал себя на странном чувстве, которое не испытывал никогда – будто он дома. По-настоящему дома.
Порция Лены была вчетверо меньше, и ела она, едва-едва шевеля ложкой. Похоже, просто для того, чтобы не расстраивалась мать.
– Пойдем теперь в комнату, – предложила Евгения Васильевна, – И, ребята, можно я вас одних оставлю на полчасика? Мне нужно характеристики дописать на своих бан-дитов и сегодня же отослать их завучу...
Петька знал, кого она имеет в виду под «бан-дитами». В их число входили и ребята, жившие с ним в одной комнате.
Лена послушно стала разворачивать коляску, но Петька видел, что она нервничает, торопится, чтобы ему не пришлось медленно идти за ней следом. Коляска зацепилась за угол двери. Петька хотел помочь девочке, но Евгения Васильевна его опередила.
Насколько он мог судить, в квартире было три комнаты.
Евгения Васильевна посчитала, что лучше им будет расположиться в гостиной. Здесь стоял разложенный диван (Евгения Васильевна торопливо поправила на нем плед), стеллажи с книгами, на стенах висели картины. Коляску Лены мать поставила у окна – видимо на то место, которое дочь больше всего любила. А Петьке кивнула на кресло напротив.
– Вот здесь тебе будет очень удобно...
Когда Евгения Васильевна вышла, ребята некоторое время молчали, не зная, о чем говорить. Лена смотрела мимо, и Петька понял, что она точно не начнет разговор первой.
– Ты в каком классе учишься? – спросил он.
– В шестом. Только я в школу не хожу. Дома занимаюсь. Ко мне учителя приходят... И еще занимаюсь с мамой.
– Понятно, – Петька искал, что бы еще сказать. Затею Евгении Васильевны – найти дочери няньку - он по-прежнему считал глупой, – А на улицу выходишь.... выбираешься?
Лена покачала головой.
– Что, совсем никогда? – поразился он.
– В этом году еще нет. Мама окно открывает настежь, и я так гуляю. Мама хотела поменяться на дом или хотя бы на первый этаж, чтобы там пандус был. Но у нас в поселке пандусов совсем нету, а на дом никто не меняется без доплаты. Дом дороже квартиры.
Петька понял, что Евгения Васильевна не раз обсуждала с дочерью этот вопрос.
– Я раньше много гуляла, – сказала Лена, точно оправдываясь, – Я ведь не всегда такая была. Мы на остров ездили на лодке. А когда возвращались, в нас врезался катер. Папа по-гиб, я долго в больнице лежала, и теперь вот ходить не могу....Мама тоже лежала в больнице, но ее быстро выписали...
– А тех – что? Посадили?
Лена сразу поняла, кого он имеет в виду.
– Не, сняли только...Одного посадили – сказали, это он катер вел. А это и не он вовсе...Мы же с мамой видели. Но нам сказали, что мы ошиблись, потому что у нас стресс был и всё такое...Но я правда видела! Там совсем другой за рулем сидел. Но он директор чего-то там... Его сняли просто и всё...
Петьке снова хотелось сказать «понятно», но это звучало бы слишком горько.
Тут взгляд его упал на гитару, висевшую на стене.
– Играет кто-то у вас?
– Папа играл. Он начал меня учить...но не успел. Теперь со мной его друг занимается. Раз в неделю.
– Я хотел научиться, – сказал Петька, – Да у нас дома гитары не было. Вроде, говорят, это нетрудно.... Три аккорда разучишь – и уже петь можно... У бардов несложные мелодии...
– Если хочешь, три аккорда я могу тебе показать...
Лена выбралась из своего угла, подкатила коляску к стене, сняла гитару. Чувствовалось, что этот маршрут привычен для нее.
Она собиралась передать гитару Петьке, но он покачал головой:
– Сначала сама сыграй.
Она устроила инструмент на коленях. Гитара показалась Петьке слишком большой для этих тонких колен, хрупких рук. А потом гитара заговорила, заплакала, зашептала человеческим голосом, окружила его россыпью звуков. Он увидел те края, в которых никогда не был... Рассвет в горах и прощание с ночью, стук ли лошадиных копыт... Ритмичное ли постукивание ли чьих-то сапог со шпорами... ветер, согретый первыми солнечными лучами, томление ли души, которая не может выразить себя иначе, чем через музыку?...
Лена отняла пальцы от струн.
– Здорово, – тихо сказал Петька.
– Ты хотел, чтобы я показала...
– Нет, мне уж стыдно теперь просить про три аккорда. Я лучше слушать буду.
– Почему – стыдно? Я тоже с аккордов начинала...
...Когда Евгения Васильевна вошла в комнату, она увидела, что ее дочь и этот новенький мальчик о чем-то увлеченно беседуют.
– Ну что? – спросила она и добавила, – Петя, я совсем не хотела отнимать у тебя вечер.... Думала, что ты просто познакомишься с Леной.
Петька не знал – воспринимать ли это как намек на то, что ему надо идти?
– Ладно, – сказал он, – Мне, наверное, и вправду пора.
Когда он вышел в прихожую, Евгения Васильевна прикрыла дверь комнаты, где осталась Лена, и шепотом спросила:
– Ты согласишься приходить к ней? Я могу платить...тысяч десять в месяц...
Петька посмотрел на нее недоуменно. Он и забыл о деньгах. Ему очень были нужны свои карманные деньги, но он не мог брать их у этой семьи. За то, чтобы сидеть с Леной.
– Бросьте, Евгения Васильевна, не нужно мне ничего...
– Нет-нет, – горячо стала возражать она, – Если ты согласен... Я не допущу, чтобы иначе, чем за плату...
– Скажите мне лучше, – перебил он, – А с Леной можно гулять?
Евгения Васильевна растерялась.
– Знаешь, ты попал прямо в больное место. Я сколько раз предлагала ей... Можно было бы попросить соседа. Он такой большой, крепкий дядька. Снес бы ее вниз, потом поднял...Я бы заплатила. Но Ленка стесняется очень. Что надо кого-то просить, обременять... Что на улице на нее все смотреть будут. Она ведь раньше не такая была...Она рассказывала тебе что-нибудь об этом?
Петька кивнул.
– Значит, она тебе поверила...
– Я ведь мог бы ее снести. Она маленькая, худенькая...да без проблем. А рядом с вашим домом есть парк. Он, правда, запущенный, зато днем там почти никого не бывает. Можно покататься по дорожкам... Ну что это за прогулки – у открытого окна...
– Та поездка сломала ей всю жизнь, – с неожиданной силой сказала Евгения Васильевна, – Эти пья-ные недоумки, которым вздумалось покататься на катере... Ведь места на реке полно.... Нет, они мчали точнехонько на нас...Наверное, уже и забыли об этом...А у Лены теперь нет отца, и сама она вряд ли когда-нибудь встанет.
– Лечить пробовали?
Евгения Васильевна только рукой махнула.
– Если вы договоритесь в школе, чтобы меня отпускали – я завтра приду, – сказал Петька, – И не говорите больше про деньги. Если я вам подойду... На интернет мне положите сколько-нибудь, и хватит.
... Первая их прогулка проходила, конечно, под присмотром матери. Без всякого труда Петька отнес вниз Лену, одетую ради этого случая в футболку и новые джинсы, а потом поднялся наверх за ее коляской.
– Карета подана, – сказал он, усаживая Лену.
Для девочки это было настоящее путешествие. К большому удовольствию Лены, на улице почти не было людей, а в парке- и вовсе никого.
Час пролетел незаметно, они гуляли по дорожкам, Евгения Васильевна рассказывала занимательные истории из жизни интерната – Петьке было по-настоящему интересно, и Лена то и дело добавляла что-то. Мать видела, что на щеках дочери едва ли не впервые за этот год появился румянец, и втайне радовалась.
– Дорогие мои, я бы гуляла с вами хоть каждый день, но этот месяц у меня еще рабочий, – сказала Евгения Васильевна, когда они вернулась к подъезду.
– Так мы можем и сами...
– Правда, мы можем и сами, мам...
– Нет, так нельзя, вдруг что-нибудь произойдет...
Но скоро получилось так, что Петька приходил к ним домой с самого утра, сменял Евгению Васильевну, и по утреннему солнышку гулял с Леной в парке.
Вернувшись домой, они вместе разогревали обед. И до самого прихода матери с работы – обоим не было скучно. Даже просто читать, сидя в одной комнате – каждому свою книгу, нравилось им. Они ощущали присутствие друг друга, всегда можно было обменяться репликами, или предложить:
– Может пойдем, кофе попьем?
Оказалось, что Лене нравятся страшные сказки, в стиле Гоголя
– А давай в канун Ивана Купала поедем в лес – вдруг найдем цветущий папоротник? – у нее горели глаза
Петька готов бы был – не ради папоротника, а лишь для того, чтобы порадовать Лену, но он сразу понял, что Евгения Васильевна будет против такой вылазки.
Почти накануне той самой июльской ночи – Лена заболела, ухитрилась где-то простудиться, лежала с температурой и плакала.
– Если бы я была здорова, я бы уговорила маму, – она глотала слезы.
Петька впервые в жизни испытал страх за другого человека. Маленькой хрупкой Лене ни за что нельзя было болеть – а вдруг она не выкарабкается? Он не знал, чем ее порадовать, но потом придумал.
До полуночи оставалось еще полчаса, когда он позвонил ей:
– Спишь? Ты можешь добраться до окна?
– Ага, – Лена говорила шепотом, наверное, чтобы не разбудить Евгению Васильевну, – Что-то случилось?
– Выгляни в окно...
Через пару минут Лена выглянула и обомлела. Петька стоял в отдалении, подняв руку, в которой переливался разноцветными огнями-цветами папоротник.
Его сколько угодно росло в окрестных лесах. И Петька надеялся – девочка не увидит, что он обмотал сорванную ветвь - елочной гирляндой на батарейках.
*
Евгения Васильевна собиралась вместе с Леной в санаторий. К морю. В последние годы они ездили туда каждое лето по путевке «Мать и дитя». Девочка всегда с радостью ждала путешествия, мечтала о нем весь год.
Но в этот раз всё было по другому. Лене совершенно не хотелось ехать. Она уверяла мать, что лечение ей ни разу по-настоящему не помогло, и гораздо веселее она проведет оставшуюся часть лета, если Петька станет приходить каждый день.
Евгения Васильевна подумала и предложила Петьке:
– А давай с нами.... Курсовку тебе купим. Ты же моря еще не видел, кажется? В школе можно договориться – нужно только получить разрешение твоей мамы...
Петька видел, что Евгения Васильевна предлагает от чистого сердца и готов был согласиться. Хотя в интернате, прознав о его планах, ругали воспитательницу:
– Думаешь, Женька просто так тебя берет? Ей помощник нужен, чтобы было кому коляску таскать и Ленку забавлять, пока Женька ищет себе мужика.
Петька сразу обрывал такие разговоры, может быть чересчур грубо. Он всерьез собирался ехать и думал, как связаться в матерью, чтобы не пересечься с отчимом.
Но тут произошло событие, изменившее всё.
Утром, выпив в столовой чаю и проигнорировав кашу (у Евгении Васильевны его накормят и сытно, и вкусно) Петька готов был уже уйти из интерната, как вдруг его позвали к телефону.
Небывалое явление! Кто мог звонить ему?
Петька не был уверен, что мать знает его номер телефона (хотя на стене он у нее, наверное, записан), отчиму бы и в голову не пришло окликнуть пасынка. Да и все, кто хотел бы связаться с Петькой – звонили бы ему на мобильный. А тут – его звали к стационарному телефону в учительской...
– Да? – Петька взял трубку, но на лице его была написана неуверенность.
Он услышал голос, явно принадлежавшей пожилой женщине. Она уточнила, «точно ли у аппарата Петя»? И представилась.
– Меня зовут Людмила Антоновна. Я по поводу вашего отца....
Хорошо, что Людмила Антоновна не видела, как взлетели брови Петьки.
– Отца? Родного отца? А что с ним? Вы знаете, где сейчас мой отец?
– Он присылает письма. Я ваша бывшая соседка. Мать увезла вас много лет назад, когда вы были еще совсем маленьким. Виктор Сергеевич давно потерял связь с вашей матерью, сам он сейчас живет в другом городе. Но несколько раз в год он пишет письма – на прежний адрес, в надежде, что когда-нибудь вы - или ваша мать - дадите о себе знать. Я забираю письма из почтового ящика, они хранятся у меня...
Между нами условлено, что если кто-то из вас приедет – я передам всё... Так бы оно было и дальше, но я уже очень стара, и я не знаю, сколько еще смогу ждать.
Я много лет работала учительницей – и сейчас обратилась к одному из своих бывших учеников, у которого есть...скажем так... большие возможности. Он и нашел адрес вашей матери. Мы связались с нею...
Когда я услышала, что вы живете в интернате, поняла, что ваша мать совсем не изменилась. Настя осталась такой же, как и была.
Я бы хотела отправить письма вашего отца бандеролью. Они адресованы вам и, полагаю, вы должны их прочитать.Их выслать на адрес интерната?
– Да-да, – всё это было настолько неожиданно, что Петька говорил сбивчиво, – Я сейчас узнаю, спрошу у кого-нибудь – точный адрес и индекс. Вы их скоро пошлете?
– Завтра же, если буду знать – куда. Я очень рада, что вы хотите их получить. Ваш отец – он...хороший человек, поэтому прочитайте, пожалуйста, то, что он пишет. Уж это-то он заслужил.
... Петька отказался ехать с Евгенией Васильевной и Леной. Сказал, что будет ждать их возвращения здесь. Услышав об этом, девочка расплакалась, хотя Петька объяснил причину. Он, наконец, нашел отца, в письмах может быть что-то важное, поэтому он хочет их дождаться.
Евгения Васильевна полностью встала на его сторону и пыталась успокоить Лену.
– Ваша разлука не продлится дольше трех недель.... У нас путевка на двадцать один день...ну, приплюсуем дорогу. А потом все будет по-прежнему. Петя станет приходить к нам...
Но Лена плакала безутешно. Она не капризничала, не требовала что-нибудь изменить, просто переживала свое горе. И Петька, сев перед ней на корточки, успокаивал ее.
– Ты привезешь мне каких-нибудь морских камушков, ракушек... Мы будем друг другу звонить хоть каждый день...
– Лена, да...Вы каждый день будете на связи...
Евгения Васильевна тоже присела перед дочерью, но Лена нервно, рывками развернув коляску, только рукой махнула, уехала в свою комнату и плотно закрыла дверь.
– Ей надо пережить, – Евгения Васильевна явно чувствовала себя виноватой, оправдывалась за дочь, – Она настроилась, что ты будешь с нами... Но всё изменилось, ты ждешь известие...Я понимаю, она уже достаточно взрослая, чтобы понимать такие важные вещи... Скоро она изменит свое отношение...
– Оставьте, Евгения Васильевна, – тихо сказал Петька, – Тут моя вина, что я сначала обещал, а потом.... Но я просто не могу иначе.
...Через несколько дней он прибежал ранним утром, чтобы посадить мать и дочь в такси. Петька понял, что Лена не сердится на него, ей просто больно. Она обняла его своими тоненькими руками, прощаясь, и он вновь испытал это странное чувство. Лена была еще совсем ребенком, чужим ребенком, но он никого еще не жалел в жизни так, как ее, и ни за кого так не беспокоился..
– Три недели, – шепнул он ей в волосы, которые пахли яблочным шампунем.
После этого он несколько дней шатался по пустому интернату, маялся, брался за любую работу: дворнику помогать - так дворнику, маляру – так маляру. Петька корил себя за то, что не спросил у Людмилы Антоновны ее телефон, вдруг старушка забыла про письма, а он тут напрасно ждет.
Наконец, заветная бандероль пришла – картонная коробочка, легкая, будто невесомая. Петька не пошел на ужин, хотя его звали. Ему хотелось запереться в палате, чтобы никто не помешал ему, но на казенной двери не было запора.
Петька открыл бандероль, когда стемнело, когда он уже точно знал что никто не войдет. Настала середина ночи, а он все читал и читал, понимая, что нынче не заснет ни за что.
Писем отца была – небольшая стопка. Прежде, чем открыть их, Петька разложил конверты по датам. И убедился, что первые – написанные тогда, когда он был малышом – уже совсем пожелтели. С них он и начал.
Отец писал ему печатными буквами, надеясь – может быть, что он прочтет эти страницы сам, когда овладеет грамотой. Первые письма были короткими – всего несколько строчек. Отец спрашивал, как у него, как дела? Писал, что любит и очень скучает.
Потом печатные буквы сменили прописные, отец рассказывал о том, что уехал жить и работать в другой город – старинный. Он очень любит историю (Петька невольно вздрогнул, читая это), теперь он научный сотрудник в краеведческом музее. Он надеется, что Петька найдется, откликнется и приедет к нему.
За последние письма Петька брался не без трепета. Он уже знал адрес отца – тот писал его в каждом письме. Но те конверты, что лежали сверху, были самыми толстыми. Вскрывая их, Петька чувствовал – это именно то, чего он ждал.
Отец писал, что хочет, наконец, поговорить с сыном. Возможно, тот не поймет его, и не сможет никогда простить, но, тем не менее, он должен все объяснить....рассказать...Петька глубоко вздохнул, и глаза его стали скользить по строчкам.
...В то лето Виктор поехал в деревушку, затерянную в глуши. Сначала нужно было добираться автобусом до райцентра, потом катером через реку, а потом – двадцать километров пешком или на попутке. Неподалеку от деревни находилось, судя по всему, древнее городище. И Виктор, который в ту пору работал на кафедре в университете, собирался проверить – стоит ли начинать здесь археологические раскопки. Если все подтвердится, можно на следующий год привезти на практику студентов.
Деревня была совсем маленькой, и жили тут так, словно на дворе стоял прошлый век. Виктор снял комнату, и от своей же хозяйки узнал, что места эти привлекательны не только для ученых, но и для «всяких ненормальных».
– В лесу они собираются, – пояснила женщина, – Костры жгут, и вроде, как маленькие, в чудищ каких-то играют... Мы уж тут все пожара боимся. Доиграются они когда-нибудь... А речка от нас далеко, тушить нечем и некому – до пожарных еще попробуй, дозвонись.
Виктора невольно заинтересовало всё это, с помощью спутниковых карт и расспросив местных жителей – он нашел странное поселение. Но чем больше Виктор узнавал о нем – тем страшнее ему становилось.
Судя по всему, во главе «общины» были не вполне здоровые люди, которым подчинялась молодежь. Странные «игрища», жерт-воприношения, испытания, на пределе возможного...
Оттуда Виктор и увез тайком Настю – молоденькую, наивную девчонку, которая искренне верила во всё то безумие, которое там творилось.
Через несколько месяцев Настя родила девочку с тяжелой инва-лидностью. Она сама не могла сказать, кто был отцом ребенка – Виктор или кто-то из ее друзей, оставшихся в «общине». Виктор специально не пожелал делать никаких тестов, сказал, что считает Марьяну своей дочерью и сделает для нее все, что в его силах.
Несколько лет спустя на свет появился Петька.
Чтобы обеспечить семью, Виктор уехал работать на Север, высылал Насте деньги. В один из приездов он узнал, что она отдала дочь – по сути – неизвестно кому.
– Я бы все равно с ней не справилась. – лепетала Настя, – Врачи говорили, что она никогда не поправится, никогда не будет полностью здоровой. А эта бабка – знахарка, может, и поставит ее на ноги. Нет, я не знаю, куда она ее увезла. Что ты так переживаешь? Скорее всего – она всё-таки не твоя родная дочка... И еще есть такая вещь, как естественный отбор...Сама природа, понимаешь, выбирает, отфильтровывает...
– Ты мне еще про Спарту расскажи! Если бы не я, тебя в той общине давно бы уже «отфильтровали».
Виктор пробовал найти какие-то следы девочки, но тщетно.
Петька рос крепким здоровым мальчиком, и, конечно, мать бы с ним так не поступила. Отец уехал в очередную смену, а вернувшись, застал квартиру опустевшей.
Людмила Антоновна вытирала слезы – она чувствовала себя безмерно виноватой, что не рассказала соседу всё раньше, не открыла ему глаза.
Из Насти так и не получилась хорошая мать. Стоило мужу уехать, как ей становилось скучно сидеть с ребенком. Она относила Петьку соседке и куда-то уходила. Говорила, что к подругам. Возвращалась, почти всегда, «подшофе».
Людмиле Антоновне уже не хотелось отдавать ей мальчика. Такая и накормить забудет, и не проследит за ребенком, чтобы тот не сделал чего недозволенного - себе во вред. Поэтому Петька практически жил у соседки.
Но потом Настя как-то резко повеселела, забрала сына – и огорошила Людмилу Антоновну новостью: она уезжает. Нет, не одна и не вдвоем с сыном. Где-то в ресторане она встретила того, кого искала и ждала всю жизнь, и теперь у нее будет новая семья...
– Сбегаешь? – не могла поверить Людмила Антоновна, когда Настя заглянула к ней, чтобы отдать ключ.
Молодая женщина была одета, в одной руке – сумка, другой Настя держала Петьку.
– Хочу избежать тяжелых сцен, – объяснила Настя, – Внизу ждет машина. Адреса не оставлю, Если Виктор не будет знать, где мы, у него все быстрее отболит – и он тоже начнет новую жизнь.
«Я так и не начал ее, – писал отец, – Все, что у меня есть – это работа, и надежда, что когда-нибудь я найду тебя и Марьяну».
*
Небывалый случай – к Петьке в интернат приехала мать.
И дело было даже не в том, что отчим на целую неделю умотал в командировку – мать нашла бы, как провести свободное время.
Просто на этот раз мать действительно хотела поговорить с сыном. Она выглядела как обычно. И как всегда, те, кто впервые видел мать (работники интерната) стали гадать – кто это? То ли девица легкого поведения, то ли Петькина старшая сестра. Впрочем, одно не исключало другого.
У матери попросили паспорт, выяснилось, что она оставила его дома – и если бы не Петькино заступничество, ее бы не впустили дальше стола охранника возле входной двери.
– Вот я и выбралась, – сказала мать, – Посмотреть как ты тут живешь.
Ему не хотелось вести ее в спальню, где не было ничего, кроме застланных безликих постелей и тумбочек, и они пошли в тот самый заброшенный парк, где Петька часто гулял с Леной.
– Тут красиво, – сказала мать, оглядываясь, – Настоящие джунгли. Река далеко?
– Минут пятнадцать пешком. Через дачи.
– Нет, ты все-таки пошел в меня... Мне тоже всегда хотелось жить среди природы...
Мать готова была говорить об этом, но, взглянув на Петьку, осеклась, и перешла к теме, ради которой приехала.
– Я знаю, что ты собираешься поехать к отцу...
– Ты же не будешь против? – Петька старался, чтобы голос его звучал бесстрастно.
Ему не хотелось показывать матери – как он этого хочет, насколько для него это важно. Но кто ее знает – эту мать.... Если она запретит, никто его не отпустит из интерната.
– Ты хочешь поехать к нему – и это хорошо, – продолжала мать торопливо, – Ты можешь попросить у него прощения от моего имени? Пожалуйста... Я как-то не умею, у меня это совсем не получается - извиняться, а это нужно. Он замечательный человек, спас меня от большой беды...
– Почему ты не рассказала мне хоть что-то, мам? Ведь и об отце-то я узнал, благодаря чистой случайности. И если бы Людмила Антоновна не переслала мне его письма...
– Я была такой молодой, – сказала мать, как будто это все объясняло и оправдывало, – Сама еще ребенок. И осталась с двумя детьми – один из которых был тяжело болен.
– Погоди. Начнем сначала. Отец спас тебя – от чего?
– Ты знаешь, – мать понизила голос до шепота, как будто рассказывала одну из своих любимых страшных сказок, – У нас в общине.... они хотели совершить что-то вроде массового самосо-жжения. Унестись к светлым духам – и душами, и телами. Я...да-да... Я тогда была как под гипнозом и, конечно, вошла бы с ними в ту избу, которую они собирались поджечь... Твой отец успел увести меня за пару дней до... Просто взял за руку и увел. А потом туда приехала полицию, всё это разогнали...всю нашу общину.
– И в следующем году ты родила дочку. Марьяну, – Петька пытался вытянуть из всего этого сумбура логическую нить, – Что с нею было? Какой диагноз?
– Её не слушались ни руки, ни ноги... Она была...ну как кукла... Только об этой «кукле» мне пришлось бы заботиться до самой старости. Ты понимаешь... Грязные пеленки...
– Постой. Скажи лучше: она – моя сестра?
– Она в любом случае – твоя сестра, ведь я – мать и тебе, и ей. Но я понимаю, что ты хочешь спросить... Общий ли у вас отец, да? Не знаю... Правда, не знаю. Какая теперь разница?
– Но ты можешь сказать – хотя бы мне – кому ты ее отдала? Даже ты, с твоим характером – не сунула бы ее первой попавшейся женщине на улице.
– Что значит – даже я? – обиделась мать, – Я вижу больше других, потому что у меня нет мелочных интересов как у вас...Как у большинства людей. Когда-нибудь ты поймешь, что нужно от всего отстраниться, чтобы видеть общую картину.
– Хорошо, я попробую понять. Но все-таки – кто это был? Что за тетка?
– Одна старая женщина..., – начала мать задумчиво.
Петька навострил уши. Только бы она не отвлеклась сейчас, не сбилась...
– Она была из наших, – продолжала мать, стараясь вспомнить, - Только старше остальных, совсем старуха. Она очень хорошо знала разные травы. Как это говорят... Знахарка, да? Травница? Она лечила нас, а мы у нее учились, потому что хотели жить в гармонии с природой. Без всей этой химии.
– Ты помнишь, как ее звали? – Петька затаил дыхание.
– У нее было смешное имя, – несколько секунд мать вспоминала, – Гликерия... Да, Гликерия. Мы называли ее Глюкерией, потому что после некоторых ее настоек можно было словить гл-юки... Между прочим, по-немецки «глюк» – значит счастье.
– Она сама попросила у тебя ребенка? Она сказала, что будет с ним делать?
– Поставить Маньку на ноги было невозможно, это и она тоже мне сказала. Но если кто-то мог помочь девочке, то только она. Иначе Маньку пришлось бы отдать в детский дом для инвалидов.
– Круто ты устроилась, – помолчав сказал Петька, – Дочку сунула бы в детский дом, сына – в интернат...
Мать посмотрела на него с лукавой детской улыбкой, как на старшего:
– Но ты же сам выбрал этот путь... На интернате настоял именно ты.
– А у меня был выбор? Скажи еще одну вещь – и я больше не стану спрашивать.Ты правда влюбилась в отчима?
– Мы познакомились в ресторане, – голос матери стал мечтательным, – На столе горели свечи... Я выпила слишком много шампанского... Играла музыка....
Ну что с нею было делать? Петька понимал, что когда-нибудь – если отчим бросит мать – ему самому придется опекать ее как ребенка.
– Ты знаешь, где жила эта самая Глюкерия?
– С нами в общине. А потом... Мы просто случайно встретились в городе.
– И ты позвала ее к себе, и отдала Марьяну?
– Ага, – беззаботно сказала мать.
Мысленно Петька махнул на нее рукой.
– Я найду, что сказать отцу. Ты только разреши мне поехать!
*
...Отец встречал Петьку на вокзале. Позади было больше суток в поезде. Петька думал, что не заснет – так волновала его предстоящая встреча. Но неожиданно ритмичный стук колес убаюкал его, и он уснул сразу после обеда, а проснулся на другой день утром, незадолго до прибытия поезда.
Петька ехал в плацкарте – и теперь очередь в туа-лет тянулась на половину коридора, всем нужно было переодеться в «городскую» одежду. Петька сидел на краешке нижней полки, пил чай из стакана с подстаканником, и думал – узнает ли отца? Ведь дома не было даже его фотографии.
Петька понимал, что подсознательно хочет видеть отца красивым, похожим на какого-нибудь киногероя, и что реальность, скорее всего, его разочарует. Сам он был похож на мать – это все отмечали.
Но если всё – хотя бы чуть-чуть сложится – отчим больше не будет иметь над ним никакой власти. Петьке не придется мысленно оправдываться за само свое существование. Отец не забыл о нем, как забывают многие мужчины о детях, которых они не воспитывали. Письма Петька вез с собой, они лежали в сумке, и временами он прикладывал к ним ладонь, точно согревался о них.
Вез он и подарок – это была ниточка клубка, который еще предстояло размотать. Мать в свое время ничего не сказала отцу – она просто сбежала от него.Теперь же Петька знал, в чьи руки она передала его старшую сестру.
Они вместе с отцом могут начать поиски Марьяны.
В тамбур Петька вышел задолго до того, как поезд подъехал к вокзалу. Немного позже появилась проводница и сказала раздраженно:
– Ну что ты здесь стоишь? Видишь, еще дачи не проехали.
Всем своим видом она показывала, что работает здесь, а мальчик ей мешает. Петька отодвинулся в самый угол, но не ушел. Ему хотелось спрыгнуть с подножки первому – не потерять даже несколько минут, которые он мог провести рядом с отцом.
Поезд стал замедлять ход. Рельсов вдруг сделалось много, за окнами поплыли платформы, надвинулось длинное старое здание вокзала...
– Да подожди ты, прости Господи, – рявкнула проводница, – Дай, ступеньки опущу.
Наконец Петька спрыгнул на платформу, и взгляд его заметался. Пока не остановился на мужчине, торопливо идущем вдоль вагонов – и выглядывающем кого-о столь для него важного – что это читалось на лице. Казалось, если эта встреча не состоится, то человек прямо тут и умрет.
Мужчина был высокого роста, с пепельными волосами, в очках. В интернате уборщица Галя сказала бы: «Мыршевый интеллигент».
Но лицо у него было доброе.
И Петька шагнул навстречу.
*
Петька не привык к тому, что кто-то относится к нему как к ребенку. Мать абсолютно всех считала себе равными. Она и с собакой, и с кошкой говорила «на вы» и признавала за ними право поступать так, как им хочется.
Соответственно она и Петьке с малых лет давала полную свободу, предполагая, что именно так он поумнеет быстрее всего. Мать говорила, что «на ошибках учатся». Петька с удивлением смотрел на одноклассников, которых баловали просто потому, что они «маленькие» и прощали им многое по этой же причине.
Может быть, отчим и обещал матери в свое время, что воспитает ее сына как родного. Но скорее всего, мать его об этом даже не спрашивала.
Также могло быть, что отчим надеялся воспитать из Петьки приятеля, с которым – когда мальчишка подрастет – можно будет ходить в баню и на рыбалку. Если это и было так – тех времен Петька не помнил. На его памяти он всегда являлся для отчима досадной помехой, которую желательно поскорее сбыть «с глаз долой».
А этот человек, которого – как казалось Петьке – он видел впервые в жизни, смотрел на него как на чудо. И мальчику оставалось лишь привыкать к мысли, что у него теперь есть отец.
Жил отец в частном доме – простом, деревянном, выкрашенном голубой краской. В старинном этом городке было много подобных домов.
– Понимаешь, с годами всё больше к земле тянет, – объяснял отец, будто оправдываясь, – На работе весь день с бумагами сидишь, потом вернешься – а в саду сирень цветет, это ж просто блаженство...
Отец так и не женился больше. Петька принял это как данность. По молодости лет он не задумался - как сложилась бы жизнь отца, если у того появилась новая семья. Продолжал бы он писать сыну и ждать встречи с ним, или утешился бы другими детьми, появившимися на свет.
Петька не понял, что это -своеобразная жертвенность. У отца была одна любовь - к женщине, которая, наверное, и не стоила того. И один сын, о котором отец не забывал никогда.
Отец не дал Петьке нести сумку:
– Позволь мне...
И так, держа в одной руке – руку сына, а в другой – сумку, он и довел Петьку до калитки.
В доме было две комнаты – и меж ними кухня. Та комната, что считалась «большой» – светлая, четыре окна. Под окнами - заросли флоксов, только открой форточку – и уто-нешь в их аромате. Комната эта предназначалась Петьке. Вторая – меньшая, напоминающая узкий пенал, с единственным окном, выходящим на север, давно уже превратилась в кабинет отца. Она была аскетичной – только самое необходимое. Узкая кровать, письменный стол, на котором лежал хороший ноутбук, стул – и книжные полки.
– Я купил этот дом у одной старушки, – рассказывал отец.
Он говорил торопливо, словно спешил ту прореху, что была между ними – этими нитями воспоминаний залатать, чтобы быстрее и больше они узнали друг о друге, чтобы родилось чувство, будто они и не разлучались никогда.
– Представляешь, бабушке было уже девяносто шесть лет – она до последнего отказывалась уезжать к детям и внукам, те насилу ее уговорили. Всё-таки в таком возрасте оставаться одной, особенно на зиму... Дом мне продали недорого, потому что в ту пору тут и не было ничего. Воду приходилось носить из колонки. Это уж я постепенно всё довел до ума. Так что, надеюсь, тебе не будет здесь слишком неудобно...
Отец смотрел на Петьку с тревогой. Устраивал его на новом месте, еще раз проверял – достаточно ли мягок диван, всё ли необходимое для сына – есть в комнате... Да, здесь Петьке не придется искать приюта на подоконниках, в чужих подъездах...
– Хочешь, пообедаем в саду? – предложил отец, – У меня там стоит столик под липой.
Петька только плечами пожал – меньше всего он настроен был выбирать, что получше. Он еще не верил, что перестал быть сиротой. Он всегда чувствовал свое сиротство, хотя его родители были живы.
– Как мама? – спрашивал отец, и это было неожиданно для Петьки, – Ты не привез ее фотографии? Мне бы хотелось увидеть, какой она теперь стала...
– Ты совсем не обижаешься на нее?
К этому разговору они перешли, когда с обедом было покончено, и подан чай. Отец, видимо, не ожидал такого вопроса, растерялся:
– Твоя мама – совершенно особенный человек. Она всегда точно знала, что ей хочется, для чего она создана. Как же можно было встать ей поперек дороги.... Но теперь – у нее всё хорошо? Она достигла всего, чего хотела?
Петька вспомнил мать, отрешившуюся от окружающей действительности. Она сохранила стройную фигуру, на лице почти не сказались годы. Ее ровесницы могли бы ей позавидовать. Но счастлива мать была только в своем, выдуманном мире. Она могла целыми днями сидеть перед компьютером, в старом халатике, разорванном по шву, непричесанная...Она забывала о еде, только пила кофе... И сочиняла свою книгу, которую, как Петька уже понимал – вряд ли удастся когда-нибудь напечатать.
Имеет право человек жить мечтами? Безусловно. Но бросить при этом мужа, причинив ему боль на долгие годы, забросить сына, что рос как трава при дороге – имела ли право мать на это? У Петьки не было ответа.
И, конечно, в тот же первый вечер Петька рассказал отцу про загадочную знахарку, которую звали то ли Гликерией, то ли Глюкерией – пойди разбери. Для отца это стало настоящий потрясением.
– Ведь я ее помню! Такая сухонькая бабушка, мне уже тогда она казалась очень старой... Боже мой, Боже мой... Мне бы это и в голову не пришло...
– Наверное, в интернете нет никаких следов этой старухи, – соображал Петька, – Вряд ли она стала бы делать себе сайт и рекламировать свои услуги.
– Но у меня ведь остались знакомые в том городе, – говорил отец, – В конце концов, все эти знахарки, ясновидящие, травницы – они же что-то знают друг о друге.
– И эта женщина, которая меня нашла... Соседка твоя бывшая, Людмила Антоновна – может она поможет тоже, у нее связи...
– Да-да, безусловно...безусловно, – подтверждал отецю
Об одном они избегали говорить. Что Марьяны могло уже не быть на этом свете. Или она выросла – сменила фамилию – и затерялась. И им уже никогда не удастся найти ее.
Условленно было, что Петька пробудет у отца почти до начала учебного года. Дальше пока никто не заглядывал, хотя отец и таил надежду, что сын останется у него.
Всё это означало – когда Лена и ее мать вернутся из Краснодарского края, они не застанут Петьку в поселке. Конечно, Лена расстроится, но всё происходящее было настолько важно, что Петька не мог поступить иначе. С Леной они созванивались по телефону, часто – девочке было, что рассказать. И Петька слушал ее, откладывая свою новость на потом.
Когда они с отцом все рассказали Людмиле Антоновне, она взволновалась необычайно, и сказала, что «бросит на поиски Марьяны все силы».
И действительно ключевую роль сыграла именно она. Петька с отцом в своих интернет-поисках ходили рядом, но без помощи соседки все их усилия оказались бы тщетными.
Матери было неважно, есть у нее семья или нет. Она говорила, что любит отчима, возможно, так и было, но всё остальное мать не принимала близко к сердцу. Отец же пытался «сложить мозаику», хотя она рассыпалась так давно! Но он уже нашел сына, и теперь появилась надежда, если не отыскать дочь, то хотя бы узнать что-то о ее судьбе.
Людмила Антоновна позвонила воскресным утром, и голос ее звенел сдержанным торжеством.
– Есть, дорогие мои! Я уверена, что это – она.
Отец включил телефон на громкую связь и теперь Петька слышал каждое слово.
– Эта старушка действительно позаботилась о судьбе Марьяны. Девочка жила и училась в интернате для инва-лидов в...., – Людмила Антоновна назвала место, которое им ничего не говорило, – А когда ей исполнилось восемнадцать лет, Гликерия (она тогда еще была жива) забрала ее к себе. И кое-чему научила. Мы можем в это верить или не верить, но к Марьяне теперь едут люди, и даже издалека...
– Да где ж она живет?!
– Она вышла замуж, муж ее затеял свое дело. За городом у них есть что-то вроде своего поместья. Рубленный деревянный дом, гостевые домики. Лошади, козочки. Озеро поблизости, можно рыбачить. Туристы приезжают, чтобы отдохнуть, пожить среди природы. Называется их усадьба «Талисман». Мне даже телефон дали – подумали, что я хочу приехать и снять номер. Так что вы можете позвонить и договориться о встрече.
Конечно, отец горячо благодарил Людмилу Антоновну. Вот только оставшись наедине с Петькой, сказал с тревогой.
– Пойми меня...Я счастлив, что нашел Марьяну, что у нее всё хорошо. Вот только я боюсь, что она меня не простит.
– Причем тут ты? Это же мать отдала ее... Мне же и в голову не пришло на тебя злиться. Я знаю, что меня увезла мать – собственно украла у тебя и всё...
– Бедный ты мой, намыкался, – отец взъерошил его волосы, - Мы с тобой оба нужны друг другу, поэтому всё так сложилось. Мне страшно думать о том, что могла пережить Марьяна – девочка одна в интернате, ребенок, который не мог о себе позаботиться. И она самостоятельно, без моей помощи устроила свою жизнь. И у нее есть полное право сказать: «Теперь ты мне не нужен, и я не хочу тебя видеть...»
– Глупости, – отрезал Петька, – Если ты боишься, давай позвоню я. Где там номер? Дай бумажку, я же видел, что ты записал.
Ему ответила девушка. Бодро-казенным голосом она спросила – хочет ли он забронировать номер или купить фермерские продукты.
– Марьяну Викторовну можно?
Отец, кажется, и дыхание затаил. Петька продолжал держать трубку возле уха и успокаивающе кивнул ему головой.
– Сейчас позовут.
А потом раздался голос – так похожий на материнский, что Петька уже не сомневался – ошибки быть не могло. И, понимая, что отец сейчас вряд ли в силах говорить, Петька начал торопливо вываливать все, не заботясь о том, насколько связным получится его рассказ. Он – брат Марьяны. Да, он тоже рос практически без матери, и последнее время жил в интернате. О том, что его сестру когда-то отдали старой знахарке, он узнал несколько недель назад. И сейчас они вместе с отцом очень хотят увидеть Марьяну. Если даже она не желает встретиться с ними – они оба все равно рады, что нашли ее, что она жива, что она – есть...
В трубке царило молчание.
– Алло! – не выдержал Петька, – Вы...Ты там? Ты меня слышишь? Или связь оборвалась?
– А мама хоть раз обо мне вспомнила? – спросила Марьяна почему-то шепотом.
Петька сам не знал как у него вырвалось:
– Ну ты же не эльф.... Тьфу... Если бы ты была из этого гр—еб—-ан—ного Средневековья, мать бы висела на телефоне целыми днями. Да что там! Она бы тебя никому не отдала. Ты же знаешь, что она сум-асшедшая... Сдвинутая....
– Знаю, – сказала Марьяна, – Я только это и помню из детства.
И заплакала.
*
– Там было не так уж плохо, – рассказывала Марьяна, – Самое главное, что интернат этот находился недалеко от деревни, где жила бабушка, и она могла меня навещать.
... Они сидели у Марьяны в «поместье». Красивый рубленный дом «под старину» («Настоящий терем», – с восхищением сказал отец), домики для отдыхающих , лошади, гуляющие в леваде, большой сад – и отцу и Петьке всё здесь нравилось. Но больше всего нравилась им сама Марьяна. Может быть, они ожидали увидеть тяжелую больную, нуждающуюся в помощи и заботе, а встретила их красивая молодая женщина и только инвалидная коляска говорила о том, что она ведет особенную жизнь.
Муж Марьяны, Олег, привез их на своей машине, и Марьяна настояла, чтобы поселились родные не в гостевом домике, а в хозяйском «тереме». Встреча вышла очень теплой, и теперь они не могли наговориться.
Старую Гликерию Марьяна называла «бабушкой».
– Она постоянно приезжала ко мне, и наши воспитательницы трепетали – считали, что она многое может. Лечит травами, знает разные заговоры. Он шептались меж собой, что она умеет и порчу навести, и сделать приворот, хотя бабушка ничем таким не занималась. Но они и верили ей, и побаивались ее. Может быть, поэтому мне доставалось внимания больше, чем остальным детям.
И я знала, что я не брошена – бабушка пообещала забрать меня, как только я окончу школу. Она говорила, что не может сама научить меня тому, что мне положено знать, а после школы я смогу получить профессию. И никогда, ни минуты я не чувствовала себя одинокой – бабушка меня любила, я это всегда чувствовала.
Мне очень хотелось пойти в медицинский, если не в институт, то хотя бы в колледж. Но сложно это было бы все технически организовать – кто бы мне помогал с моей коляской? И я выучилась заочно на биофаке...
Бабушка меня не обманула – когда я стала совершеннолетней и получила аттестат – она увезла меня к себе. И то, что я так хорошо знаю травы, знаю лес – этому я не только в институте научилась, а многое от нее переняла.
Мне было очень горько, когда бабушки не стало. Но предстояло как-то выживать. У меня же только пенсия по инвалидности была из доходов – и все... Бабушка оставила мне свой дом, девочка местная мне помогала – я ей говорила, какие травы мне нужны, она собирала. Приходили ко мне дети, я с ними занималась по биологии – репетитором у них была... Ну а потом познакомилась с Олегом. Он приехал ко мне за одной настойкой, мама у него болела тяжело...А потом у нас с ним всё сложилось - будто само собой.
Петька уже рассказал сестре про Лену, и Марьяна обещала ей помочь.
– Врачей я, конечно, не заменю. Но в моих силах – помочь девочке окрепнуть.
Отец насмотреться не мог на Марьяну. В конце концов у него хватило сил сказать ей то, что он собирался:
– Я ведь не искал тебя потому, что уверен был – тебя уже нет. Ты была такая маленькая, слабая... А Настя отдала тебя Бог весть кому... Как у тебя хватило сил – пройти через всё это, встать на ноги?
Отец понял, что сказал что-то не то – надо было выразить свою мысль иными словами. Ведь Марьяна по-прежнему не могла ходить.
– Я терпеливая, – сказала Марьяна, – Мне потребовалось очень много терпения и много настойчивости, чтобы не отчаиваться, чтобы знать – рано или поздно я буду жить так, как представляю себе это, как мне хочется. И еще бабушка часто говорила мне, если видела, что слезы близко: « Остановись. Пусть весь мир спешит, летит – а ты замри. Прислушайся к себе, радуйся, что ты живешь – дышишь, видишь... Постарайся заметить что-нибудь красивое... Вокруг столько красивого, доброго... Ты не знаешь – долго ли еще задержишься на этом свете – так радуйся, пока можно, пока ты здесь...»
Марьяна пожала плечами, улыбнулась – показывая, что секрет ее совсем прост. Все вокруг нее дышало миром, покоем – она принимала жизнь такой, какая она есть.
И Петька подумал – жаль, что они незнакомы с Леной, девочка не научилась еще этой мудрости, и ей так часто бывает грустно. Надо их обязательно познакомить.
*
Мать Петьки, Анастасия, продолжала жить в своем иллюзорном мире. Она была рада узнать, что ее дочь нашлась, и у нее все хорошо. Анастасия говорила, что эта новость сняла камень с ее души. Но желания поехать и увидеться с Марьяной, как и со своим первым мужем, у нее не возникло.
Анастасия говорила, что книга ее уже почти готова к публикации – и это фундаментальный труд, почти на тысячу страниц. Она всерьез думала о том, что книга скоро будет издана, подбирала достойного художника, красочное оформление. Не было только человека, пожелавшего вложить в этот проект деньги.
И посреди всех этих хлопот, как гром прозвучала для нее весть, что Игорь, отчим Петьки, решил от нее уйти.
– Куда? – распахнула она глаза.
Он объяснял спокойно, ничего не скрывая, не сглаживая острых углов – и не жалея ее. Игорь сошелся с молодой женщиной, она ожидает ребенка - и через несколько месяцев они собираются пожениться.
– А как же я? – поразилась Анастасия, – У нас же не мусульманская страна, ты не можешь завести гарем.
Она давно уже считала мужа чем-то неотъемлемым, тем, кого она ни при каких обстоятельствах не может лишиться. В конце концов, Анастасия пожертвовала ради него сыном.
– Я больше не могу жить в этом ду-р-доме, – объяснил он.
– Это не ду-р-дом, – она обиделась, – Здесь духовное главенствует над материальным.
Может быть, до поры до времени Игоря и устраивала такая жизнь. С Анастасией он ни перед кем не нес обязательств. Она не мешала Игорю третировать пасынка, который раздражал отчима одним своим присутствием. И ничего не требовала от него сама.
Но в конце концов Игорю захотелось жить «как все». С новой подругой они прекрасно понимали друг друга. В свадебное путешествие они решили съездить в Эмираты, а вернувшись, собирались обустраивать свое «гнездышко». Невеста успела купить хорошую квартиру, а Игорь собирался вложить деньги в ремонт.
– А я? – повторила Анастасия.
– А ты в эти планы не вписываешься, – сказал Игорь, и добавил про себя «стареющая и-ди-отка»
Потом пояснил, что подаст на развод.
– Развода я тебе не дам, – Анастасия смотрела на него, прищурившись.
– Это только отсрочит разрыв. Общих детей у нас нет, имущества мне твоего не надо. Пусть не сразу, но нас разведут за милую душу.
После уходя Игоря Анастасия осталась одна. Спонсор для книги так и не нашелся. И женщина занималась тем, что подолгу редактировала каждую страницу, хотя то, что было там написано – понимала она одна.
Надо было на что-то жить. Какое-то время Анастасия продавала через Авито вещи, но доход этот был ненадежен, и быстро закончился.
Тогда она решила сдавать комнату, и пустила квартирантку. Женщина имела крайне сомнительный вид, но обещала платить регулярно. Однако и через пару месяцев Анастасия не дождалась денег. Она решила поговорить с жиличкой. Та снова клятвенно пообещала расплатиться, но спустя пару дней исчезла, прихватив с собой последнее, что оставалось в доме ценного – фарфоровые статуэтки, когда-то купленные по случаю.
Анастасия только руками развела.
Со второй жиличкой ей – как она считала – повезло больше. Хотя вид у тети Ани был совсем уже непотребный, она заключила с Анастасией своеобразный союз.
– Я нас прокормлю, – пообещала она, – Впереди – зима, так и будем выживать. С тебя – крыша над головой, с меня – кормежка.
Где она доставала эту еду – Анастасия не спрашивала, радовалась уж тому, что теперь всегда была сыта. Тетя Аня приносила хлеб, дешевые крупы, «просрочку», и почти всегда- что-то спиртное, чему со временем Анастасия стала радоваться больше всего.
Кроме того, тетя Аня тащила в дом все, что ей казалось более-менее ценным. Что-то она находила возле мусорных контейнеров – там нередко можно было обнаружить негодную мебель и пакеты с вещами, которые прежним хозяевам были уже не нужны. Еще тетя Аня говорила, что ей многое дают в церкви – там тоже собирают вещи и еду для неимущих.
Анастасия не окликала своих детей, такая жизнь, какую она вела теперь, её вполне устраивала. Может быть, она надеялась, что тетя Аня останется с ней навсегда, и будет ее опекать. Но однажды жиличка не пришла. Она ничего не украла, ее собственные вещи остались на месте. Тетка просто исчезла – и всё. Может быть, с ней самой что-то случилось.
Для Анастасии это было большим потрясением. Её разбил инсульт. Обнаружили ее соседи. Женщину увезли в неврологию. В руке она сжимала черепаху – свою последнюю подругу, Бог знает, как она к ней попала. Уже в больнице животное с трудом извлекли из окостеневших пальцев.
– Отдадим! Отдадим! Пойдешь на поправку и заберешь! – громко втолковывала Анастасии медсестра.
Она же и попросила соседку, сопровождавшую Анастасию в больницу, отыскать родственников женщины. После долгих хлопот были найдены письма - на конвертах значился адрес Петьки.
Соседка помнила его худенький мальчиком с затравленным взглядом. Но через несколько дней, откликнувшись на ее вызов, приехал красивый крепкий парень. Соседка сначала не узнала его, а потом не могла поверить, что это тот самый...
– Вас уже и Петькой не назовешь, – говорила она с невольной робостью, – Видно вы не в мать пошли, нормальным человеком выросли.
Первое, что сделал Петр – отправился в больницу и поговорил с лечащим врачом. Тот не стал его чрезмерно обнадеживать. Жить Анастасия, скорее всего, будет, но вот насколько она восстановится? Тут уж многое зависело от ухода, от близких.
Петр сидел возле матери, а та – левой рукой, которая ей подчинялась, гладила его руку. Несвязную речь с трудом можно было разобрать.
– Никогда себе не прощу, – наконец, разобрал Петр, – Что называла тебя эгоистом. Только ты у меня и остался.
– Нет, мам, – сказал он, – Есть еще и отец, и Марьяна. Не беспокойся, как-нибудь справимся.
Ожидая, пока мать можно будет забрать, Петр занялся квартирой. Чтобы упаковать весь хлам, ему приходилось забираться на такие высокие кучи, что спина его упиралась в потолок. Петр нанял машину, рабочих. Когда квартира опустела, Петр огляделся и понял – он теперь знает, как выглядит по-настоящему «убитое» жилье. Не верилось, что он провел здесь всё детство и часть юности. Всё это казалось таким далеким....
Лена понемногу поправлялась. Конечно, травяные сборы, которые ей передала Марьяна, не смогли поставить девочку на ноги, но они всё же оказали благотворное действие. Сил прибыло, появилось желание бороться. А после успешной операции Лена начала ходить. Врачи обещали – если реабилитация будет продолжена, Лена сможет двигаться почти как обычный человек.
Теперь девушка училась в выпускном классе, и собиралась поступать в университет, на истфак, туда же, где учился и Петр. Уже условленно было между ними, что они поженятся, когда он получит диплом.
– Привезешь маму ко мне, – сказала Марьяна, когда Петр рассказал ей по телефону, в каком состоянии застал Анастасию, – Я ее подлечу.
Так получилось, что именно вокруг Марьяны начала собираться вся семья. Отец любил свою работу в музее и не хотел бросать ее, но, выйдя на пенсию, он собирался передать свое дело – сыну, а сам – уехать к дочери.
Сначала он не собирался «навязываться» ей, как сам говорил.
– Брось, – сказала ему Марьяна, – Я столько лет считала себя почти сиротой. Дай, наконец, почувствовать, что у меня есть отец. Что же касается места – его здесь сколько угодно – мы не стесним друг друга.
...Нелегкая это была работа – перевезти за тридевять земель мать, которая еще плохо двигалась. Петр выкупил всё купе в поезде, а на станции его встретил муж Марьяны.
...Теперь Анастасия подолгу сидит в саду, в удобном кресле. Говорит она мало, и еще не вполне внятно. Но взгляд ее оживляется каждый раз, когда она видит Марьяну или кого-то из домочадцев. Только став беспомощной, оценила она простые радости – заботы близких людей, теплый солнечный день, цветущий сад... Но настоящее и вымышленное по-прежнему мешаются для нее, и когда на руки ей садятся бабочки, она чувствует себя эльфийской принцессой.