Право на счастье.

Глава 5

Анна

Мама стояла в конце перрона. Заметила меня сразу — материнское сердце работает как радар.

Не побежала, не закричала. Просто пошла навстречу размеренным шагом — спокойная, надёжная, непоколебимая.

Когда мы поравнялись, ждала вопросов. Что случилось? Где Игорь? Почему одна?

Но мама только посмотрела мне в глаза и поняла всё без слов.

— Дочка моя, — тихо сказала она и раскрыла объятия.

И в этот момент вся моя ледяная броня треснула.

Упала к ней на грудь и заплакала. Не тихо, не красиво, как в кино. Рыдала навзрыд, как ребёнок, сотрясаясь в её объятиях. Из меня выходило всё — боль, унижение, ярость, отчаяние. Всё, что копила последние сутки, пытаясь быть сильной.

— Тише, тише, — мама гладила по голове, качала, как в детстве. — Всё хорошо. Мама рядом.

Плакала и не могла остановиться. Слёзы лились потоками, размазывая тушь. Сопли, слюни, некрасивые всхлипы — всё равно. Впервые за долгое время позволила себе быть настоящей.

— Мам, — всхлипывала я. — Мам, он меня...

— Знаю, дочка. Знаю. — Она продолжала качать. — Потом расскажешь. А сейчас просто поплачь.

Малышка толкнулась беспокойно, будто реагируя на мои рыдания. Положила руку на живот поверх маминой.

— И ты тоже здесь, — прошептала мама, гладя мой живот. — Обе мои девочки дома.

Не знаю, сколько мы так простояли. Может, пять минут, может, полчаса. Время остановилось. Весь мир сузился до маминых объятий, до её знакомого запаха — домашнего крема для рук и того особенного аромата, который есть только у матерей.

Когда слёзы начали иссякать, мама отстранила меня, посмотрела в лицо и вытерла щёки своим платком.

— Лицо помоешь дома, — сказала она практично. — А сейчас пошли. Виктор ждёт у машины.

Всхлипнула и рассмеялась одновременно. Вот она, моя мама. Никаких соплей, никакой жалости к себе. Поплакала — и хватит, теперь дело делай.

Отчим Виктор стоял у старенькой "Лады", деликатно отвернувшись. Когда подошли, молча начал загружать вещи в багажник. Ни слова укора, ни лишних вопросов.

— Тяжёлые коробки, — заметил он. — Что там?

— Детские вещи.

Кивнул и понёс коробки особенно аккуратно, словно в них был хрусталь.

В машине не могла открыть глаза — веки опухли, больно моргать. Голова раскалывалась, будто по вискам стучали молотком. В груди тяжесть — дышала с трудом. Малышка толкалась беспокойно, не успокаивалась. Гладила живот, шептала:

— Прости, дочка. Прости за стресс.

Мама протянула бутылку воды. Пила жадно, холодная вода обжигала горло.

Виктор посмотрел в зеркало заднего вида, встретился со мной взглядом. Кивнул коротко — по-мужски, без слов. Но в этом кивке читалось: "Держись. Мы с тобой". И почему-то от этого стало легче.

Положила руки на живот. Малышка шевелилась, но уже спокойнее.

— Тише, дочка. Мы дома. Теперь всё будет хорошо.

Мама изредка оборачивалась, проверяла, как я себя чувствую, но не донимала разговорами. Понимала, что нужно время собраться с мыслями.

За окном проплывал знакомый с детства город. Маленький, провинциальный. Ещё недавно казался тесным, скучным. После Москвы — деревней. А теперь каждый дом, каждая улочка выглядели как объятия.

Проехали мимо старой школы. Во дворе играли дети. Мимо магазина, где покупала первую косметику. Мимо парка, где целовалась с первым мальчиком.

Тогда казалось, что вся жизнь впереди, что меня ждут великие дела в большом городе.

Вот оно как получилось.

Виктор остановил машину у знакомого подъезда. Пятиэтажка хрущевских времён, облупившаяся краска. Выбиралась из машины с трудом — живот мешал, ноги затекли. Виктор молча подал руку, помог подняться. Потом взял чемоданы и потащил к подъезду.

Квартира встретила запахом пирога и чистоты. Мама готовилась к моему приезду — на столе стоял чайник, были нарезаны бутерброды, из духовки доносился аромат яблочной шарлотки.

— Садись, — сказала она, усаживая меня на кухне. — Сейчас чай заварю.

Опустилась на знакомый стул за маленьким кухонным столом. Всё как прежде — те же занавески в мелкий цветочек, те же магнитики на холодильнике, те же фотографии на стене. Моё детство, застывшее в интерьере.

Мама поставила передо мной чашку травяного чая — ромашка с мятой, мой любимый с детства. Села напротив, сложила руки на столе и посмотрела в глаза.

— Рассказывай.

И я рассказала. Всё. Без утайки.

Про подозрения, бессонную ночь, телефон с паролем «дата нашей свадьбы». Про переписку, где он называл меня «беременной мышкой». Про их планы на будущее без меня. Про фотографии, от которых вырвало на холодный пол ванной.

— А знаешь, что хуже всего? — Допила чай. — Не то, что изменил. А то презрение, с которым обо мне писал. Как будто я не человек, а... надоевшая вещь.

Мама не отвечала, но желваки ходили на её скулах. Плохой знак. Когда мама злилась по-настоящему, она не кричала. Становилась тихой и страшной.

Рассказала про утренний разговор. Про его жалкие оправдания и попытки переложить вину. Про то, как он закричал, что устал от моего живота, от разговоров про пелёнки. Что хочет нормальную женщину, которая стонет под ним, а не от боли в спине.

Мама впервые подала голос.

— Это он так сказал? — Ледяная ярость в каждом слове.

— Сказал. И тогда я поняла, что всё кончено. Он просто показал своё настоящее лицо.

— И ты его выгнала?

— Выгнала. Сказала собирать вещи и убираться. Он ещё пытался торговаться, спрашивал, куда ему идти. А мне было всё равно.

Мама встала, подошла к плите, налила себе чай. Движения резкие, контролируемые. Знала эти признаки — она в бешенстве, но держит себя в руках.

Наконец обернулась.

— Ну что ж, — сказала она спокойно. — Значит, поживёшь у меня. А этот мудак... — Она помолчала. — Бог ему судья. Хотя я бы ему сама судьей стала, честное слово.

Села обратно, взяла мои руки в свои.