Право на счастье.

Глава 6

Анна

Прошло почти три месяца с тех пор, как я вернулась домой, в течение которых мой живот рос, а прошлая жизнь становилась всё более призрачной. Москва, пентхаус, Игорь — всё это начинало казаться чужой историей, случившейся с кем-то другим.

Каждое утро солнце било в окно моей старой комнаты. Те же обои в цветочек, что и в детстве, деревянная кровать, скрипящая при каждом движении. Вставала медленно, осторожно — живот стал огромным, любое резкое движение отдавалось тупой болью в пояснице. Малышка активно шевелилась по утрам, словно радовалась новому дню вместе со мной.

— Доброе утро, дочка, — шептала каждый раз, поглаживая тугой, натянутый живот. — Как дела в твоём домике? Не тесно ещё?

Сильный толчок в ответ — прямо под рёбра. Характер уже проявлялся. Бойцовский.

— Да-да, понимаю. Скоро выпустим тебя на волю.

После завтрака шли с мамой в её цветочный магазинчик. Крошечное помещение в центре города, где она работала уже пятнадцать лет. Высокие стеллажи с вазами, холодильники с розами и хризантемами, пол в вечных лужицах от воды. Пахло землёй, свежестью и чем-то терпким — эвкалиптом, который мама добавляла в букеты.

Мой огромный живот едва помещался за узким прилавком. Приходилось разворачиваться боком, а вставать с табуретки стало настоящим испытанием. София протестовала против каждого неудобного положения, пиная меня изнутри.

— Анечка, ну ты растёшь не по дням, а по часам! — говорила тётя Валя, заходившая каждую неделю за хризантемами для могилы мужа. — Скоро уже?

— Через месяц, — отвечала, заворачивая жёлтые цветы в крафтовую бумагу.

— А как назовёте?

— София.

— Ох, красивое имя. Мудрое. — Тётя Валя кивала одобрительно. — Пусть растёт здоровенькой.

Мне нравились эти простые разговоры. Никто не спрашивал, где муж. В маленьком городе все уже знали: дочка Соколовой развелась с московским богачом и вернулась домой рожать. Но здесь не осуждали — просто принимали как данность.

Июль выдался жарким, я медленно ходила по аллеям, держась за поясницу. София затихала во время прогулок — видимо, ей нравилось покачивание.

— Видишь, дочка, — говорила вслух, не стесняясь прохожих. — Это наш город. Маленький, но уютный. Здесь безопасно. Здесь нас любят.

Телефон звонил регулярно. Незнакомые номера. Игорь. Или его мать. Или кто-то из родственников. Первые пару раз брала трубку из любопытства. Потом перестала.

За неделю до родов он позвонил с очередного нового номера. Ответила машинально, не глядя на экран.

— Аня, нам нужно поговорить. Про ребёнка.

Голос знакомый до боли. Но боли не было. Только усталость.

— Нет, — сказала спокойно.

— Слушай, я имею право... Это мой ребёнок тоже.

— Ты отказался от права, когда назвал меня "беременной мышкой". — Голос не дрожал. Удивительно, как легко давались эти слова. — И когда предложил мне "подумать об аборте". И когда не ответил на мои звонки два месяца. Так что больше не звони.

— Ты не можешь просто взять и...

Отключила телефон. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Малышка пнула под рёбрами, будто одобряя моё решение.

— Всё правильно, дочка, — прошептала, глядя на чёрный экран. — Мы ему больше не нужны. И он нам тоже.

Заблокировала номер. Потом все остальные незнакомые номера.

Игорь больше не был центром моей вселенной. Он стал просто ошибкой в прошлом.

Ночами плохо спала. Живот мешал лежать, София толкалась, когда пыталась устроиться поудобнее. Лежала в темноте, гладила живот и представляла роды. В интернете начиталась всяких ужасов: осложнения, кровотечения, разрывы. Что, если что-то пойдёт не так? Что, если не справлюсь? Что, если умру, и дочка останется без матери?

— Мам, а если я умру? — спросила однажды вечером за чаем.

Мама оторвалась от глажки крошечных пелёнок, которые сама сшила из старых простыней.

— Не умрёшь. — Голос был твёрдым, как сталь. — Я не позволю. Ты родишь здоровую девочку и будешь её растить. И точка.

Не было в её словах мягкости или успокоения. Только железная уверенность. Странно, но после этого стало легче. Если мама сказала "не позволю" — значит, так и будет.

Дома обустраивала детский уголок в своей комнате. Кроватку купили на рынке у мастера — простую, деревянную, но крепкую. Постельное бельё с мишками мама сшила сама. Пеленальный столик Виктор смастерил из старого комода — отшлифовал, покрасил в белый, прикрутил бортики.

— Чтоб детка не упала, — пояснил он, застенчиво улыбаясь.

Всё было не такое красивое, как в той московской детской, которую мысленно обустраивала когда-то. Там были бы дизайнерские обои, итальянская мебель, брендовые игрушки. Здесь же — самодельное, простое, бюджетное.

Но сделанное с любовью. И это было важнее всего.

Схватки начались в четыре утра.

Резкая боль внизу живота разбудила меня. Сначала подумала, что просто неудобно лежу. Перевернулась на другой бок — боль не прошла. Наоборот, усилилась, сжала низ живота тисками.

Началось.

Лежала в темноте, считая интервалы. Минута боли, пять минут перерыва. Пыталась дышать ровно, как учили на курсах. Ещё схватка — сильнее, длиннее. Перерыв — четыре минуты.

В груди ёкнуло. Страшно. Очень страшно.

Пора будить маму.

— Мам! — позвала негромко. Голос дрожал.

Тишина. Она не слышала.

— МАМ! — громче, настойчивее.

Топот босых ног по коридору. Дверь распахнулась, и на пороге возникла мама в застиранной ночной рубашке — растрёпанная, сонная, но мгновенно собранная. Взгляд ясный, цепкий.

— Началось? — без лишних слов.

— Да.

— Какие интервалы?

— Три-четыре минуты.

Мама даже не моргнула. Метнулась к шкафу, выдернула приготовленную заранее сумку с вещами.

— Быстро собираемся. — Тон командирский, армейский. — ВИКТОР! Вставай! Анька рожает!

Следующие полчаса пролетели как в тумане. Мама помогла одеться — пришлось останавливаться дважды, когда накатывали схватки. Виктор завёл машину — старенькую "Ладу", которая заводилась со второго раза, чихая и кашляя. Спускались по лестнице медленно, держалась за перила.