Право на счастье

Пролог. Тот, кто вернулся в пустоту

Химки. Декабрь. Двадцать три часа.

Ключ не поворачивался.

Святослав Лазарев стоял перед дверью своей квартиры на третьем этаже хрущёвки и тупо смотрел на замочную скважину. Пальцы не слушались - обожжённая правая кисть всё ещё ныла даже через слой мазей и бинтов. Он прислонился плечом к дверному косяку, надавил. Ключ подался. Щёлкнул.

- Я дома, - сказал он в пустоту.

Никто не ответил.

Тёмный коридор пахнул пылью, старыми обоями и… ничем. Абсолютным ничем, как в заброшенном доме, где не живут годами. Он шагнул внутрь, волоча правую ногу - та тащилась следом, как мешок с песком, не слушаясь команд из искалеченного тела. Костыль стучал по паркету: тук. тук. тук.

Святослав включил свет.

Прихожая была пуста. Ни обуви, ни зонтов, ни куртки Насти на вешалке. Он прошёл дальше - костылем вперёд, потом нога, передохнуть, снова костыль.

Кухня. Пустой стол. Раковина. Одинокая кружка на подоконнике - забытая, запылившаяся. Он открыл холодильник. Лампочка зажглась, выхватив из темноты две плесневелые булки и начатую банку тушёнки с истекшим сроком.

В спальне кровать была застелена. Машинально, как во сне, - покрывало натянуто до краёв, подушки сложены пирамидкой. Она всегда так делала, когда ждала маму в гости. Аккуратная. Но вещей Насти не было. Шкаф открылся с протяжным скрипом - пустые плечики, чистый пол. Словно здесь никогда и не жила женщина. И даже фотография на тумбочке исчезла - та самая, в деревянной рамке, где они на море, в Крыму, до Иркутска…

Детская комната. У них росла дочь. Дочь. Анечка. Пять лет. Святослав помнил её маленькие ладошки, которые она вкладывала в его огромную ладонь. Помнил, как она пела, когда думала, что никто не слышит. Помнил, как в последний раз перед отправкой наклонился поцеловать её в макушку, и она сказала: «Папа, ты злой? У тебя глаза как у волка».

Она боялась его взгляда. Он тогда не понял - а теперь понял. Он и правда смотрел как зверь. Война сделала его глазами такими.

В детской было пусто. Ни игрушек, ни кроватки, ни Аниного рисунка на стене - солнце с кривыми лучами и надпись фломастером: «ПАПЕ СВЯТУ». Он сам этот рисунок повесил, гордый, перед самым отъездом. Стена была голой.

Святослав сел на пол в детской. Прямо посреди комнаты. Костыль упал рядом с глухим стуком. Правая нога вытянулась сама собой - он даже не заметил, как согнул её в колене. Просто рухнул. И сидел.

Телефон в кармане гимнастёрки (он так и не переоделся - в госпитале не до того, в поезде три дня, один чёрт), старый армейский «моторолла», вибрировал. Он достал, посмотрел на экран. Сообщение от однополчанина, Сашки Субботина, связиста:

«Свят, живой? Звонил твоей что бы встречала. Сказала, что ушла. Сказала, не ищи. С тобой всё кончено. Документы на развод оставила у нотариуса в Химках. Привет передавала. Сучка».

Он не ответил. Убрал телефон.

И тогда - только тогда - накатило.

Не сразу. Сначала тишина звенела в ушах как после разрыва. Потом стены начали дышать, сжиматься. Потом он услышал запах - горелая плоть, песок, солярку. Потолок превратился в небо над высотой 776, чёрное, в звёздах, и как он тогда подумал: «Красиво. Мама, я вижу звёзды. Мама, ты меня слышишь?»

Мама умерла за год до Чечни. Рак. Он не успел попрощаться. Был на задании.

Он сидел в пустой детской и смотрел в одну точку. А перед глазами вставали лица - те, кто не вернулся. Двадцать три человека. Его взвод. Двадцать три пацана, которых он вёл на высоту. Которых он не вывел.

Тогда. Высота. Декабрь. Четыре утра.

- Лазарев! Взвод, за мной! - голос комбата в рации, сквозь помехи и кашель.

- Есть, - ответил он. - Взвод, подъём. В ружьё.

Темнота была густой, как смола. Горы дышали холодом. Он вёл колонну по тропе, которую знал наизусть - разведка доложила, что проход чист. Доложила. Кто доложил? Мертвецы теперь. Чужие?

Его ребята шли следом - молодые, контрактники, срочники. Святослав оглянулся тогда, в тот самый последний раз, когда он вообще мог оглядываться. Младший сержант Коля Кашин - ему девятнадцать, парень из Рязани, первый раз в горах, не спал трое суток, но шёл. Рядовой Бекбулатов, чеченец, свой в доску, переводил им местных, усмехался: «Свят, ты как отец мне, бля». Сашка Субботин - друг, тот самый, кто потом напишет про «сучку», - он был их связистом. А другие. Двадцать три имени навечно врезавшиеся в память, салаги которых он не сберег.

- Высота шестьсот семьдесят шестая, - сказал начштаба. - Удержите до утра. Подмога идёт.

Не пришла.

Они встали на склоне, окопались на скорую руку. Святослав помнил, как земля была каменистой, как лопаты ломались. И как в шесть утра, когда небо только начало сереть, первые пули запели над головами.

- Ложись! - заорал он. - Всем лечь!

Потом был ад.

Ад имеет запах. Святослав может описать его по минутам: сначала железо и порох, потом пот и страх, потом - сладковатая дымка от горелой плоти, и когда её слишком много - перестаёшь дышать. Глотку забивает. Ад имеет цвет: чёрный и красный. Ад имеет звук: «Аллах акбар» вразнобой и «Ура!» - его пацаны кричали «Ура!», когда кидали гранаты.