Право на себя

Глава 1. Пробуждение

Сознание вернулось ко мне не вспышкой, а медленным, тягучим просачиванием. Как будто я поднималась со дна глубокого, мутного озера. Тьма отступила, но не исчезла совсем — она прилипла к векам густой, липкой пеленой.

Первым пришло ощущение боли.

Не та всепоглощающая, рвущая на клочья боль из кошмара, а другая. Тупое, ноющее эхо где-то в виске. Головная боль, знакомая и почти обыденная. Но даже она казалась невероятным благом после того небытия.

Я попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись, веки были свинцово-тяжелыми. С третьей попытки мне это удалось.

И я замерла.

Надо мной был не белый, стерильный потолок больницы. Не мигающие лампы и не лица врачей. Над моей кроватью, на темном дереве каркаса, висел полог из струящегося шелка нежного, сиреневого цвета. Свет в комнату пробивался сквозь тяжелые портьеры, мягко освещая резные ножки прикроватной тумбы и ковер причудливого узора на полу.

Тишина. Ни гула аппаратуры, ни шагов по коридору, ни приглушенных голосов. Только собственное, слишком громкое дыхание.

Я лежала на огромной, мягкой кровати, утопая в груде подушек. Тело было чужим. Неповоротливым, ватным. Я с трудом приподняла руку, чтобы протереть глаза, и застыла снова.

Это была не моя рука.

Более тонкая, изящная, с длинными пальцами и аккуратными, бледно-розовыми ногтями. На запястье играли тонкие, хрупкие синие жилки. Я повертела кисть, сжала кулак. Пальцы послушались, но движение было странным, будто через силу. Чужим.

Паника, до сих пор дремавшая где-то глубоко внутри, рванулась наружу, холодной волной затопив грудь. Сердце забилось с бешеной скоростью, отдаваясь глухими ударами в ушах.

«Где я? Что это за место?»

Я попыталась приподняться на локтях. Голова закружилась, боль в виске усилилась, застучав с новой силой. Я снова рухнула на подушки, беспомощно глотая воздух.

Это не больница. Это сон? Галлюцинация? Агония?

Я сжала веки, пытаясь собрать мысли в кучу. Обрывки воспоминаний ударили по сознанию: слепящий свет фар, визг тормозов, холод асфальта, маска на лице, та самая, сжигающая боль… Я должна была умереть. Я чувствовала это. Так что же это?

Мое дыхание перехватило. Я заставила себя снова открыть глаза и медленно, преодолевая слабость и головокружение, повернула голову набок.

На тумбочке стоял изящный серебряный поднос с пустым кувшином и чашкой. Рядом лежала закладка с вышитыми цветами. И еще… маленькое, овальное зеркальце в перламутровой оправе.

Дрожащая, чужая рука потянулась к нему почти сама собой. Пальцы с трудом обхватили гладкую ручку. Замирая от ужаса и какого-то нелепого, болезненного любопытства, я медленно поднесла зеркальце к лицу и вгляделась в свое отражение.

Из серебристой глубины на меня смотрела незнакомка.

Да, это было мое лицо... почти. Такая же форма подбородка, разрез глаз. Бледное, почти прозрачное лицо в рамке темных, вьющихся волос. Огромные, широко распахнутые глаза незнакомого, ярко-синего цвета, полные такого же немого ужаса, что и у меня внутри. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, были гораздо длиннее. Высокий лоб, тонкие, аккуратные брови и губы, бескровные от страха.

Это была я. И это была не я.

Я водила зеркалом, и незнакомка повторяла мои движения. Я моргнула — она моргнула. Я прикоснулась пальцами к щеке — и она сделала то же самое.

Зеркальце выскользнуло из ослабевших пальцев и с глухим стуком упало на ковер.

Во рту пересохло. Мир плыл и колебался, как в дурном сне. Это было хуже любой боли, любого кошмара. Это была полная, абсолютная потеря себя. Я была заперта в чужом теле, в чужой комнате, и единственное, что осталось от меня настоящей — это паника, сжимающая горло ледяным кольцом.

Я сжалась под шелковым одеялом, пытаясь стать меньше, незаметнее, пытаясь хоть как-то совладать с дрожью, которая била меня изнутри.

«Лена, — отчаянно твердила я себе в пустоту. — Меня зовут Лена. Я попала в аварию».

Но голос в голове звучал чуждо и тихо, тону в громком, навязчивом шепоте другого, единственного сейчас вопроса:

Кто я теперь?

Я зажмурилась, пытаясь загнать навязчивый шепот обратно в небытие, глубоко вдохнуть и хоть как-то унять дрожь. Нужно было думать. Но мысли путались, разбиваясь о стену животного ужаса.

Внезапно из-за двери донеслись быстрые, яростные шаги. Они не шли — они рушили тишину, гулко и грозно отдаваясь по деревянному полу. Дверь не открылась — ее вырвали с такой силой, что та захлопнулась о стену, заставив содрогнуться воздух в комнате.

В проеме, заполняя его собой, стоял он.

Высокий, мощный, дышащий гневом. Дорогой камзол сидел на нем как вторая кожа, подчеркивая плечи и сжатые кулаки. Его лицо, красивое и жестокое, было искажено холодной яростью. Темные глаза, как раскаленные угли, впились в меня, пригвоздив к кровати.

— Довольно валяться! — его голос прорвался сквозь зубы, низкий, хриплый от злости. Он врезался в тишину, как обух топора. — Вставай! Хватит этого жалкого спектакля, Эллена!

Он ворвался в комнату, не просто войдя, а захватив ее своим присутствием, своим гневом. Воздух стал густым и горьким от его ненависти.