Право на себя

Глава 2. Крупицы информации

Следующие несколько часов я провела в оцепенении, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, боясь, что он вернется. Губы все еще пылали, а на память о его пальцах на подбородке проступал легкий синяк. Я была поймана в ловушку этого чужого, красивого тела и этой чужой, враждебной жизни.

Мои мысли прервал тихий, но властный стук в дверь. Прежде чем я успела испугаться или ответить, дверь открылась.

В комнату вошли двое.

Пара лет пятидесяти, одетая с безупречной, почти пугающей строгостью. Он — высокий, с седеющими висками и холодным, словно высеченным из камня лицом. Она — худая, с горделивой осанкой, в темном платье с высоким воротником, ее лицо было маской спокойствия, но в глазах читалась усталость и легкое раздражение.

Они остановились у кровати, не приближаясь, как будто осматривая неодушевленный предмет, доставивший им хлопоты. Воздух в комнате стал ледяным.

— Ну вот, ты и пришла в себя, — произнесла женщина. Ее голос был ровным, вежливым и абсолютно безжизненным, как стук каблуков по мрамору. — Доктор сказал, сотрясение и испуг. Ничего серьезного. Тебе следует благодарить судьбу, что отделалась так легко после твоей… неосторожности.

Она сделала небольшую, значительную паузу, дав мне понять, что в «неосторожности» она слышит «истерику» и «каприз».

— Мы были крайне обеспокоены, — добавил мужчина. Его бас был низким и глухим, без единой эмоциональной ноты. Это была не забота, а констатация факта, и в его тоне сквозило скорее разочарование, чем беспокойство. — Дерек был вне себя. Твои выходки бросают тень не только на тебя, но и на нашу семью и на семью твоего жениха. Это неприемлемо.

Я попыталась сесть, опираясь на слабые, ватные руки.
— Я… я не помню… — мой собственный голос, тихий и сиплый, прозвучал жалобно и неубедительно.

Женщина — мать? — взмахнула рукой, отрезая мои попытки что-либо объяснить.
— Не стоит притворяться хуже, чем ты есть, Эллена. Мы не собираемся упрекать тебя дальше. Дерек уже все нам объяснил.

Что именно он объяснил? — пронеслось у меня в голове.

— Ты должна взять себя в руки и оправиться от этой… травмы, — слово «травма» она произнесла с легкой насмешкой. — Свадьба не будет отложена из-за твоих нервов. Ты причинила всем достаточно волнений.

Она посмотрела на меня так, будто я была непослушной собакой, испортившей дорогой ковер. В ее взгляде не было ни капли тепла, ни материнской ласки. Только холодное, отстраненное ожидание, что я наконец-то начну соответствовать их планам.

— Отдыхай, — резко подвел черту мужчина. — И подумай о своем поведении. Ты не ребенок, чтобы падать в обмороки от дурного настроения.

Они повернулись и вышли так же бесшумно, как и вошли, оставив меня в гробовой тишине. Дверь закрылась беззвучно, в контрасте с яростным уходом Дерека.

Но их холод был страшнее его гнева. Его ярость была хоть каким-то чувством, пусть и уродливым. Здесь же не было ничего. Ничего, кроме ледяного, безразличного ожидания, что я перестану быть проблемой.

Они не видели дочь. Они видели бракованный товар, который нужно поскорее сбыть с рук, чтобы он не навредил репутации магазина.

Я медленно опустилась на подушки, уставившись в сиреневый шелк балдахина. Комната, еще несколько минут назад казавшаяся просто чужой, теперь ощущалась как тюрьма. Роскошная, мягкая, но от этого не менее надежная.

Мысли лихорадочно метались, натыкаясь на стену незнания. Дневник. В книгах всегда есть дневник. Или письма. Я заставила себя подняться с кровати. Мир снова поплыл перед глазами, закружилась голова, но я уперлась руками в шелковое покрывало и переждала волну слабости.

Мне нужно было осмотреться.

Я медленно, как старуха, сползла с высокой кровати и сделала несколько шагов по мягкому ковру. Ноги были ватными, но держали. Комната была большой, заставленной дорогой, темной мебелью. Письменный стол у окна оказался почти пустым — лишь перо, чернильница и несколько листов чистой бумаги. Ни намека на личные записи.

Разочарование начало подступать горьким комом к горлу, когда в дверь снова постучали. На этот раз стук был робким, почти неслышным.

— Войдите, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась девушка в простом сером платье и белом чепце. Служанка. В руках она несла поднос с тарелкой дымящегося бульона и кувшином воды. Ее глаза были опущены в пол.

— Добрый день, барышня, — прошептала она, не поднимая головы. — Матушка ваша приказали принести вам обед.

Сердце заколотилось с новой силой. Шанс.
— Спасибо, — сказала я, стараясь говорить мягко, не спугнуть. — Поставь, пожалуйста, сюда.

Девушка молча подошла к прикроватной тумбе и опустила поднос. Ее движения были выверенными, автоматическими. Она тут же развернулась, чтобы уйти.

— Подожди! — позвала я, и она замерла, словно вкопанная, все так же не глядя на меня. Я видела, как напряглись ее плечи. — Как тебя зовут?

— Мария, барышня, — последовал немедленный, вымуштрованный ответ.

— Мария… — я сделала шаг к ней, пытаясь казаться безобидной. Слабость и бледность должны были работать на меня. — Мария, я… я после падения… голова еще совсем не соображает. Помнится все как в тумане. Ты не могла бы мне напомнить… как называется наше поместье?