Право на себя

Глава 5. Побег

Тьма за окном была абсолютной, густой и живой. Луна, прячась за рваными облаками, лишь изредка бросала на землю бледные, ускользающие блики. Ветер, мой союзник, завывал в печных трубах и швырял горсти дождевых капель в стекло — идеальный какофонический оркестр для моего безумия.

Я стояла посреди комнаты, уже не своей, а просто точки на карте моего побега, и прислушивалась к стуку собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. В ушах стоял звон от напряженной тишины.

Я была готова. На мне было то самое темное, невзрачное платье, поверх — накидка с глубоким капюшоном. В кармане — мешочек с монетами и жалкий ножик. В руке — плетеный саквояж, внезапно показавшийся невероятно тяжелым, словно я нагрузила его не пожитками, а собственным страхом.

Я приложила ухо к дереву двери. Ничего. Только скрип старого дома, вздохи спящих балок и завывание ветра снаружи. Это был мой сигнал.

Медленно, стараясь не дышать, я повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал оглушительно громко, как выстрел в тишине собора. Я замерла, вжимаясь в дверь, ожидая, что вот-вот сейчас раздадутся крики, шаги...

Но дом молчал.

Сердце замерло, пропуская несколько ударов, а затем рванулось вскачь с удвоенной силой. Я приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть в щель, и вышла в коридор.

Он был пустым, длинным и темным. Полупрозрачные полосы лунного света, пробивавшиеся из высоких окон, лежали на паркете, как бледные, неровные дорожки. Тени от портретов на стенах казались живыми, их глаза провожали меня, безмолвные и осуждающие.

Я сделала первый шаг. Паркет под мягкой подошвой туфли жалобно скрипнул. Я застыла, сжимая ручку саквояжа до побеления костяшек. Ничего. Только ветер.

Я двинулась дальше, прижимаясь к стене, стараясь ступать как можно тише. Каждый шорох моей одежды, каждый предательский вздох казались мне оглушительными. Мне чудились шаги за каждой дверью, шепот в каждой нише. Воображение рисовало фигуру Дерека, возникающую из мрака, или холодное лицо матери.

Я прошла мимо гостиной, мимо кабинета отца. Дверь в него была приоткрыта, и из щели лился слабый свет тлеющих в камине углей. Я проскочила ее, затаив дыхание, ожидая оклика.

Но оклика не последовало.

Сердце бешено колотилось, посылая по жилам волны то ли страха, то ли странного, пьянящего возбуждения. Каждый мускул был напряжен до предела. Я была тенью, призраком, крадущимся по собственному прошлому, чтобы вырваться в будущее.

Впереди, в конце коридора, темнел пролет главной лестницы. Широкая, мраморная, она вела вниз, в холл, а оттуда — к боковой двери в сад, которую я заметила еще днем. Это был самый опасный участок — открытое пространство, где меня могли увидеть с любого этажа.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и шагнула из темноты коридора на открытую площадку лестницы.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, едкий и влажный, пахнущий мокрой листвой, землей и свободой. Я сделала первый шаг по скользкой от дождя гравийной дорожке, затем второй, отрываясь от каменных стен особняка, словно корабль от ненадежного берега.

Парк, такой ухоженный и безмятежный днем, сейчас был полем темных, шевелящихся теней. Ветви деревьев скрипели и стонали на ветру, их изогнутые силуэты напоминали скрюченные пальцы, тянущиеся, чтобы схватить меня. Каждый шорох в кустах, каждый хруст ветки под собственной ногой заставлял сердце останавливаться и снова бешено колотиться. Я шла, пригнувшись, стараясь держаться поближе к темным массам кустарников, сливаясь с ними своим темным плащом.

Свет из окон особняка давно остался позади, поглощенный тьмой. Только я и бесконечная, враждебная ночь. Ветер завывал в ушах, то стихая, то налетая с новой силой, и это было хорошо — его голос заглушал мое предательское дыхание и стук сердца.

Я шла, почти не дыша, ориентируясь по памяти и смутным очертаниям аллей. Каждая тень казалась притаившимся стражником, каждый внезапный порыв ветра, швырявший в меня горсть холодной воды с веток, — чьей-то хваткой. Я сжимала ручку саквояжа так, что пальцы затекали, готовая в любой момент рвануться бежать, не разбирая дороги.

Но дорогу я помнила, она хорошо просматривалась из окна моей комнаты. Прямая аллея, потом направо, к каменной арке, увитой плющом, и дальше — к главным воротам.

И вот они, наконец, возникли из мрака — два массивных каменных столба и кованая решетка, уходящая вверх острыми, как пики, прутьями. Ворота были закрыты.

На мгновение меня охватила паника. Я не подумала об этом! Конечно, их запирают на ночь! Я судорожно схватилась за холодные прутья, бессмысленно потрясла их. Они не поддались, лишь глухо и зловеще звякнули.

Я метнулась вдоль решетки, ища калитку для слуг, лаз, любую щель. И нашла. В нескольких шагах, почти скрытая зарослями бузины, была маленькая, неприметная калитка. Я нажала на железную щеколду — и замерла. Она не была заперта. Видимо, для ночных обходов сторожей.

Сердце ёкнуло от внезапной надежды. Я медленно, стараясь не издавать ни звука, отодвинула тяжелую железную задвижку. Она скрипнула, заставив меня снова вжаться в тень, прислушиваясь. Ничего. Только ветер.

Я толкнула калитку. Она с тихим, жалобным скрипом подалась внутрь, открывая узкую щель. Я проскользнула в нее, задев плечом за мокрый косяк, и оказалась по ту сторону.