Право на себя

Глава 11. Первая ссора

Спустя несколько дней Кайден снова появился на пороге, и его вид — с топором и пилой через плечо — вызвал у меня мгновенную, почти животную реакцию. Он даже рта не успел раскрыть, а у меня уже сжалось всё внутри. Он молча ткнул подбородком в сторону покосившегося забора, и его первая фраза обрушилась на меня, как удар топора:

— Лету конец пришёл. Зимой волки тебя с ребёнком за закуску примут. Менять надо. Сейчас.

В его голосе не было злобы. Не было даже раздражения. Была лишь ледяная, не терпящая возражений уверенность. Та самая, от которой у меня перехватывало дыхание и по спине бежали мурашки ярости. Он говорил так, будто объявлял непреложный закон природы, не подлежащий обсуждению.

— Я ВИЖУ, что забор плох! — вырвалось у меня, и голос мой прозвучал сдавленно и резко, будто я вот-вот могла задохнуться от нахлынувших чувств. Я выскочила на крыльцо, смахивая со лба налипшие волосы дрожащей рукой. — Я уже присмотрела несколько крепких жердин на опушке! Я САМА собиралась...

— Те жердины — труха гнилая, — отрезал он, даже не удостоив взглядом мою находку. Его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моему лицу, видя и гнев, и беспомощность, и это злило меня ещё сильнее. — Нужен частокол. Из лиственницы. Крепкий. Я знаю, где рубить. Бери ребёнка, идём.

В этих словах не было злого умысла. Была лишь непоколебимая уверенность мужчины, который привык командовать и видеть своё слово последним. И это бесило, унижало, заставляло кровь буквально кипеть в жилах.

— Вы слышите меня вообще?! — голос мой сорвался на визг, и я сама испугалась этой звучавшей в нём боли и отчаяния. Я схватилась за косяк двери, чтобы не дать волю дрожащим рукам. — Я не просила вас это делать! Я не ваша служанка и не ваша собственность, чтобы вы мне указывали, что и когда делать! Я САМА решу, когда и какой забор мне ставить!

Он замер, и на его лице впервые промелькнуло нечто иное, чем привычная суровая маска. Не гнев, а... изумление. Словно непослушный щенок вдруг оскалился на него. Он медленно повернулся ко мне всем корпусом, и его тень накрыла меня целиком.

— Ты с ними не справишься, — произнёс он тише, но от этого его слова прозвучали ещё весомее и обиднее. В них сквозила не забота, а констатация моего бессилия. — Они тяжёлые. Тебе их не поднять, не вкопать. Топор у тебя есть? Чтобы рубить, а не щепки колоть?

Что-то во мне оборвалось. Горячие слёзы унижения и злости подступили к глазам, но я с яростью сглотнула их.

— Я НАУЧУСЬ! — крикнула я ему в лицо, и голос мой задрожал, но не сломался. — Может, я поранюсь! Может, он будет кривой и уродливый, как чёрт! Но он будет поставлен МНОЙ! Я не просила вас меня спасать! Я справлюсь САМА!

Мы стояли друг против друга в напряжённой тишине, и воздух между нашим буквально трещал от невысказанного. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, буравил меня, ища слабину, но я не отводила глаз, вся пылая и дрожа от выплеснутых эмоций.

И тогда в его глазах что-то переломилось. Исходное раздражение медленно угасло, уступив место чему-то более сложному — недоумению, осознанию, а затем... скупому, неохотному, но уважению. Он увидел не истеричку, а отчаянную, загнанную в угол гордость.

Он тяжело, почти обречённо вздохнул, и его могучие плечи под грубой рубахой слегка поникли.
— Ладно, — произнёс он глухо, отводя взгляд. — Твоя земля. Твоя воля. Хочешь проходной двор устроить и волкам дорогу проторить — твой выбор.

Он сделал шаг, чтобы уйти, но на полпути замер и обернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах тлела какая-то непонятная искра.
— Но если... — он запнулся, подбирая слова, будто язык не поворачивался произнести следующее. —...если передумаешь... попроси. Я не... я не приказывать буду. Помогу. Если попросишь.

И он ушёл. Оставив меня стоять одну посреди двора.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Воздух все еще дрожал от выкрикнутых слов, от гнева, от этой внезапной, яростной вспышки между нами. Я стояла, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, и вся дрожала от выплеснутых эмоций.

И сквозь ярость, сквозь обиду, сквозь это жгучее чувство унижения пробивалось нечто другое. Что-то опасное и пугающе живое.

Я ненавидела его в этот момент. Ненавидела его спокойную силу, его уверенность, его властный тон. Но именно эта сила, эта грубая, неотесанная мужская мощь, которую он так небрежно демонстрировал, и притягивала меня с необъяснимой силой.

Вспомнить его руки, с легкостью управляющиеся с тяжелым топором. Его взгляд, прямой и неотступный, заставляющий кровь бежать быстрее. Даже его гнев, холодный и сдержанный, был магнитом, против которого мое собственное буйство казалось детской вспышкой.

Это напряжение, эта ссора обнажила не только наши противоречия. Она обнажила животную притягательность, которая висела между нами с самого начала. Он был диким, необузданным зверем, а я — загнанной в угол кошкой, которая шипит и выгибает спину, но не может отвести глаз от хищника. И в этом противоборстве было что-то пьянящее, заставляющее чувствовать себя по-настоящему живой.

Я резко развернулась и прошла в сад, подальше от этого места нашей стычки. Ноги сами несли меня по знакомым тропинкам, мимо кустов смородины и яблонь, но я ничего не видела.

«Я научусь!» — эхом звучали мои же слова, такие громкие и такие пустые.

Я сердилась. На него. На его непрошибаемую уверенность. На то, что он посмел усомниться во мне.