Право на себя

Глава 12. Первый поцелуй

Осень показала свой настоящий нрав внезапно и яростно. Еще вечером небо было ясным, усыпанным холодными бриллиантами звезд, а к полуночи его затянуло сплошной, непроглядной тучей. Первые капли, тяжелые и редкие, забарабанили по крыше словно в предупреждение. Потом ветер, до того лениво шелестевший сухими листьями, словно сорвался с цепи.

Я проснулась от того, что по всему дому прокатился гулкий, жутковатый стон. Это ветер ударил в стену, пытаясь сокрушить преграду. За ним последовал яростный шквал ливня — не дождь, а сплошная стена воды, обрушившаяся на наш хрупкий кров. Стекла задрожали, в печной трубе завыло, словно призрак молил о пощаде.

Я сидела на кровати, обхватив колени, и слушала, как трещит по швам наше убежище. Каждый порыв ветра, бьющий в ставни, заставлял меня вздрагивать. В соседней комнате послышались всхлипы. Я сорвалась с места и бросилась к Лине.

Девочка сидела, закутавшись в одеяло с головой, и тихо плакала от страха.
— Мне страшно, он сейчас дом сломает? — ее голосок был полон слез.

Я прижала ее к себе, стараясь унять собственную дрожь.
— Нет, солнышко, нет. Дом крепкий. Он выстоит, — шептала я, но слова звучали пусто. Очередной удар шквала, и сквозь грохот воды я явственно услышала треск где-то на чердаке. Сердце упало. Мы были одни, посреди разбушевавшейся стихии, и это чувство беспомощности было хуже любого кошмара.

Мы сидели, прижавшись друг к другу, два перепуганных существа в прыгающих отблесках единственной свечи, и слушали, как наш мир рушится за стенами. Страх был густым и физическим, он сковывал горло, заставлял чаще биться сердце. Я боялась не только за себя. Я боялась за Лину. За этот дом, ставший единственным пристанищем. Было ощущение, что любая минута может стать последней.

И тут сквозь оглушительный хор стихии — вой ветра, яростный стук дождя по кровле — пробился другой звук. Тяжелый, властный, не ждущий ответа стук в дверь.

Лина вскрикнула и вжалась в меня. Ледяная волна старого страха обожгла изнутри. Дерек. Это мог быть только он. Яростная ночь, чужая земля, непрошеные гости — все складывалось в ужасную картину.

Со свечой в дрожащей руке я подкралась к окну, едва отодвинула край занавески и выглянула в щель между ставнями. Тьма, вода, хаос. И вдруг — ослепительная вспышка молнии, на мгновение разрезавшая мрак.

В сплошной стене дождя, прямо у двери, стояла высокая, сгорбленная фигура. Он был без плаща, в одной темной рубахе, промокшей насквозь и прилипшей к мощному телу, очерчивая каждую мышцу. В одной руке он держал фонарь, бросающий прыгающий, беспокойный луч света, в другой — прижимал к груди охапку длинных, ровных досок. Вода ручьями стекала с его непокрытой головы по лицу.

Кайден.

Облегчение ударило с такой силой, что у меня подкосились ноги. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, пытаясь перевести дыхание. Это был он.

Я бросилась к двери, с трудом отодвинула тяжелый засов, борясь с напором ветра, и впустила его внутрь.

Он ввалился в дом, принеся с собой запах мокрой шерсти, дождя, леса и холодного ночного воздуха. Кай поставил фонарь на пол, и луч света замерцал на бревенчатой стене, выхватывая из мрака часть комнаты. Его взгляд, быстрый и острый, как у ночного хищника, сразу же нашел меня, потом Лину, потом скользнул по потолку, будто на слух оценивая целостность кровли.

— У меня пол сарая разворотило, — его голос был низким и хриплым, но он перекрывал вой ветра, не крича, а просто говоря с той уверенной силой, что была ему свойственна. — К вам ветер под таким углом бьет. Решил проверить, держитесь ли.

Он посмотрел на притихшую в углу Лину, закутанную в одеяло, потом на меня, на мою бледность, на свечу в моей дрожащей руке.

— И доски захватил, — добавил он чуть тише, сваливая на пол у печки тяжелые плахи сухого дерева. — На случай, если щель где образуется. Сырым не заделаешь.

Он не ждал благодарностей. Кайден снял мокрые сапоги, остался в одних носках, и его мокрые ноги бесшумно замерли на полу. Он прошел вглубь комнаты, поднял фонарь, осматривая стены и потолок, прислушиваясь к скрипу балок с профессиональным вниманием плотника. Его молчаливое, деятельное присутствие наполнило дом не просто теплом, а ощущением незыблемой безопасности. Казалось, пока он здесь, никакой ветер не посмеет тронуть наше жилище.

Лина, успокоенная его видом, постепенно перестала плакать и вскоре, измученная страхом, уснула у меня на руках. Я уложила ее в кровать и вернулась в главную комнату.

Он не ушел. Он сидел на табурете у печи, которую я наконец растопила, протянув к огню широкие, сильные ладони. Пламя освещало его профиль — резкий, неуступчивый, но в этот момент лишенный привычной суровости. Он просто смотрел на огонь, и в его глазах читалась усталость.

Я села напротив, на краешек скамьи, и мы молча слушали, как завывает ветер и барабанит дождь. Но теперь эти звуки были уже не такими угрожающими. Они были снаружи. А здесь, внутри, было тихо, тепло и безопасно. Напряжение между нами было почти осязаемым, но это было уже не то напряжение ссоры или неловкости. Оно было густым, тягучим, наполненным невысказанными словами и украдкой брошенными взглядами.

Я смотрела на его руки — сильные, с проступающими жилами, с мелкими шрамами и ссадинами, руки человека, который не боится труда. Руки, которые могли быть невероятно грубыми и в то же время — как он чинил калитку, дверь — удивительно точными и аккуратными.