Право на себя

Глава 23. Ревность

Недели, последовавшие за визитом доктора Мориса, текли мирно и почти безмятежно. Страх отступил, уступив место привычным, почти обыденным заботам. Мы с Линой обживали наш дом, и с каждым днем он все больше ощущался не убежищем, а настоящим домом. Кайден стал его неотъемлемой частью — его тихое, уверенное присутствие было таким же постоянным, как скрип половиц или треск поленьев в печи.

Однажды, возвращаясь из деревни с покупками, я нашла у калитки небольшую, изящно упакованную коробку. На ней не было ни имени отправителя, ни адреса — только мое имя, выведенное чьим-то аккуратным почерком.

Ледяной червь беспокойства шевельнулся где-то глубоко внутри, но я прогнала его. Возможно, это от Олсена? Или от одной из деревенских женщин, с которыми я постепенно начала общаться?

Я занесла коробку в дом и с любопытством развязала шелковую ленту. Под слоем тонкой упаковочной бумаги лежала книга. Старинный кожаный переплет, золоченый обрез. Это был сборник стихов — те самые, что были в моде в столице в прошлом сезоне. Книга была раскрыта на закладке из темно-синего шелка. И на раскрытой странице было обведено одно четверостишие — о плененной птице, тоскующей по воле, и о хозяине, который никогда не выпустит ее из золотой клетки.

Сердце упало. Я узнала почерк, которым было выведено мое имя. Дерек.

Коробка выскользнула из моих рук и с глухим стуком упала на пол. Книга раскрылась, и шелковая закладка выпорхнула, как ядовитая бабочка. Это было не напоминание. Это было послание. Молчаливое, изощренное и от этого еще более жуткое. Он напоминал, что я все еще в его поле зрения. Что его «великодушное» отступление было лишь тактикой.

Я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на золоченые буквы, и чувствовала, как по спине бегут мурашки.

В этот момент дверь скрипнула. В проеме стоял Кайден. Его взгляд скользнул по моему лицу, по рассыпавшимся на полу покупкам, по злополучной книге. Его лицо, обычно такое непроницаемое, стало каменным. Он молча переступил порог, подошел и поднял книгу. Его пальцы сжали кожаную обложку так, что костяшки побелели.

— От него? — его голос прозвучал низко и опасно, словно рычание.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он швырнул книгу на стол с такой силой, что та прыгнула и снова упала на пол.
— И что? — он повернулся ко мне, и в его глазах бушевала буря. — Он шлет тебе подарки, а ты их принимаешь?

Его тон был таким неожиданно резким, таким полным несправедливого обвинения, что я отшатнулась.
— Я ничего не принимала! Я даже не знала, от кого это! Я нашла ее у калитки!

— И сразу принесла в дом! — он сделал шаг ко мне, и его фигура вдруг показалась огромной и подавляющей. — Как мило. Вспомнила старые времена? Стишки почитаешь на досуге?

— Как ты смеешь! — во мне вскипела обида. — Ты прекрасно понимаешь, что это не подарок! Это насмешка! Угроза!

— Тогда почему она у тебя здесь? — он ткнул пальцем в сторону книги. — Почему ты не швырнула ее обратно в грязь, где ей и место? Почему ты вообще прикоснулась к этой… этой мерзости?

Я смотрела на него в полном недоумении. Его ярость была несоразмерна поступку. Она была иррациональной, дикой.
— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь! — голос мой дрожал от возмущения и обиды. — Я не виновата, что он прислал эту книгу! Я же не звала его, не просила об этом!

— Я не могу этого видеть! — вырвалось у него, и это был уже не гнев, а что-то сломленное, почти отчаянное. Он отвернулся, проводя рукой по лицу. — Я не могу видеть, как его тень снова ложится на наш порог. Как его подарки, его слова, его проклятое присутствие снова врываются в твою жизнь. В нашу жизнь.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, была такая голая, неприкрытая боль и ревность, что у меня перехватило дыхание. Это была не злоба собственника. Это была ярость защитника, который видит угрозу той хрупкой идиллии, что он так яростно оберегал.

— Лена, я… — он запнулся, с трудом подбирая слова. — Я каждый день борюсь с желанием посадить тебя под замок, спрятать ото всех, чтобы никто и никогда не мог снова тебя обидеть. А он… он просто шлет письма и напоминает, что он есть. Что он был в твоей жизни. И это сводит меня с ума.

Он признавался не в любви. Он признавался в своей слабости. В своей уязвимости перед ней. И в этом было больше правды и силы, чем в любой клятве.

Мой гнев испарился, уступив место щемящему, горькому пониманию.

— Мне не нужны его подарки, Кайден, — тихо сказала я. — Мне не нужно его внимание. Единственное, что мне нужно от него — это чтобы он исчез. Навсегда.

Я посмотрела на него, на его сжатые кулаки, на боль в его глазах, и сделала шаг вперед.
— И единственное мужское внимание, которое для меня что-то значит… это твое.

Мы стояли в сантиметрах друг от друга. Напряжение между нами из гневного превратилось в иное — густое, тягучее, наполненное невысказанным. Воздух словно трещал от невыплеснутых эмоций.

Он медленно, будто против своей воли, поднял руку и провел пальцами по моей щеке. Его прикосновение было шершавым и обжигающе нежным.
— Прости, — прошептал он. — Я не должен был кричать.

— Прощаю, — ответила я, и голос мой дрогнул. — Но только если ты поймешь… что твоя тень — единственная, под которой я хочу стоять.