Право на себя

Глава 26. Двое из иного мира

После отъезда Дерека в лавке воцарилась неловкая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и стуком дождя о ставни. Женщины перешептывались, бросая на меня взгляды, в которых читалось уже не просто любопытство, а настоящее уважение, смешанное с легким страхом. Слово «токсичность» висело в воздухе, как странная, незнакомая бабочка, прилетевшая из ниоткуда.

Кайден все еще держал мою руку. Его ладонь была шершавой и надежной.

— Пойдем, — тихо сказал он, и его голос прозвучал как-то особенно, без привычной суровой грубоватости. — Провожу вас.

Мы молча шли по размокшей дороге, подставляя спины колючему осеннему ветру. Лина, притихшая и напуганная, крепко держалась за мою другую руку. Кайден не пытался заговорить, и эта его молчаливая поддержка была мне нужнее любых слов.

Он довел нас до самого порога, остановился под нависающим козырьком крыши, защищавшим от потока воды.
— Отдохни, — сказал он, наконец выпуская мою руку. Его взгляд был пристальным, изучающим. — Ты была великолепна. Но некоторые твои слова… были очень необычны.

Мое сердце екнуло. Я вспомнила свою реплику. «Лучше стоя умереть, чем на коленях жить». Фраза, знакомая каждому в моем старом мире, здесь прозвучала как нечто абсолютно чуждое.

— Я… просто сказала, что думала, — смущенно пробормотала я, отводя взгляд.

Он не стал настаивать, лишь кивнул, но в его глазах застыла тень задумчивости.
— Я зайду позже, проверю, все ли в порядке.

Он развернулся и ушел, его высокая фигура быстро растворилась в серой пелене дождя.

Следующие несколько дней Кайден был как обычно — спокоен и немногословен. Но я начала замечать мелочи. Взгляд, который задерживался на мне чуть дольше обычного, когда он думал, что я не смотрю. Легкие, казалось бы, случайные вопросы.

Однажды, помогая мне чинить засорившуюся печную заслонку, он вдруг спросил, глядя на огонь:
— Лена, а ты никогда не думала, что мир мог бы быть устроен… иначе? Что люди могли бы летать, как птицы, или разговаривать друг с другом, находясь за тысячи верст?

Я замерла с тряпкой в руках, сердце заколотилось в груди.
— Это… интересная мысль, — осторожно ответила я. — Но как?

— Не знаю, — он пожал плечами, продолжая ковырять что-то в печи. — Просто иногда кажется, что все вокруг… слишком тесно. Слишком много правил, которые кто-то установил очень давно. А что, если можно было бы жить по-другому? Без титулов, без этих вечных дрязг. Где ценят человека, а не его происхождение.

Его слова отзывались в моей душе таким болезненным эхом, что я едва сдержала вздох. Он смотрел не на меня, а на пламя, и в его профиле читалась какая-то отстраненная грусть.

В другой раз, когда мы пили чай, и Лина не умолкая болтала, он вдруг произнес с легкой усмешкой:
— Ох, Лина. Правило за столом простое: «Когда я ем, я глух и нем».

Я поперхнулась чаем. Эта земная, известная каждому ребенку фраза прозвучала из его уст так же нелепо, как если бы он начал цитировать рэп. Я подняла на него глаза и поймала его взгляд. Он смотрел на меня прямо, испытующе, словно ждал моей реакции. Я быстро опустила глаза, чувствуя, как краснею.

Подозрения копились, как тучи перед грозой. Он проверял меня. И я понимала, что мои неуверенные ответы и смущение лишь подливают масла в огонь.

Наконец, вечером, когда он принес нам свежей рыбы, которую поймал в реке, мы остались с ним на кухне одни. Лина уже спала. Он сидел на табурете, чиня упряжь, а я зашивала порванную подушку. В комнате было тихо, только трещал огонь в печи и поскрипывала в его руках кожа.

— Лена, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала какая-то новая, незнакомая нота — нежность, смешанная с нерешительностью. Он по-прежнему не поднимал головы, будто разговор шел о погоде. — А что такое… «гаджет»?

Мир замер. Игла соскользнула с плотной ткани, резко вонзившись мне в подушечку пальца. Острая, точечная боль заставила ахнуть, и алая капля выступила на коже. Я судорожно сунула палец в рот, зажала ранку зубами, глядя на него в нарастающей панике. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Откуда?.. Это слово я не произносила. Никогда. Я так тщательно следила за каждым словом!

Он медленно поднял на меня глаза. И в них не было ни торжества сыщика, раскрывшего тайну, ни даже простого удивления. В его глубоких серых глазах читалась лишь изможденная, копившаяся годами усталость и… понимание. Такое полное, такое бездонное, что от него захватывало дух.

— И что такое «самолет»? — продолжил он тем же ровным, почти монотонным голосом, будто зачитывал список покупок. — Или «интернет»?.. «Социальные сети»? «Кофе с собой»?

Каждое слово было как удар хлыста. Я сидела, онемев, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а комната начинает медленно плыть перед глазами. Тайна, которую я берегла как зеницу ока, мой единственный козырь в этом чужом мире, была не просто раскрыта. Ее вытащили на свет и разложили по полочкам.

— Я… я не знаю, о чем ты, — выдохнула я, и мой голос прозвучал слабо и фальшиво, даже в моих собственных ушах. Это была жалкая, отчаянная попытка отступить к последнему рубежу обороны, когда крепостные стены уже пали.

Он отложил упряжь, кожа с глухим шлепком упала на пол. Его движения были медленными, почти ритуальными. Он подошел ко мне, и в его походке не было привычной уверенности владельца поместья или силы воина. Он был похож на сомнамбулу, движимую какой-то страшной внутренней необходимостью. Он опустился передо мной на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне со мной, сидящей на стуле. Его лицо было искажено гримасой такой щемящей тоски, что у меня сжалось сердце.