Право на вседозволенность

Глава 1

ПРОЛОГ

Империи не рушатся в один день. Их разъедает собственная гордыня.

Король Оберон стоял у высокого окна, за которым темнели башни столицы, и пытался вспомнить точку отсчёта. Момент, когда величайшая держава людей перестала быть непоколебимой.

Это случилось, когда его отец присвоил себе то, что должно было принадлежать всему человечеству?

Или позже — когда он сам решил, что имеет право играть в Бога? Исправить несовершенное. Создать идеальное.

Род Астаротов веками правил большей частью конинента. Их имя произносили с благоговением и страхом. Их решения меняли ход истории.

А теперь от этого величия оставались лишь обломки — утраченное богатство, мятежные территории, союзники, ждущие удобного момента для предательства.

Империя ещё стояла. Но трон уже шатался. И даже не это было самым страшным. Теперь род Астаротов терял саму надежду на свое продолжение.

Оберон закрыл глаза.

Сын, его любимый сын – плод страшной генетической аномалии.

Жизнь наследника зависела от одного-единственного человека. От того, кто даже не подозревал, какой властью обладает. От того, кто при желании мог бы уничтожить династию одним своим отказом.

Его нужно держать. Любой ценой удержать. Но как привязать человека, чтобы он сам не понял, что стал цепью? Лишь дав иллюзию выбора.

Любовь. Чувство долга.Семья. Это самые прочные оковы.

Сделать его своим. Дать титул, богатство, влияние. Возвысить — чтобы он чувствовал благодарность. Наделить властью — чтобы он защищал наследника не по приказу, а по убеждению.

Не ради собственного счастья - ради жизни сына. Ради продолжения рода Астаротов.

Империи не рушатся в один день. Но иногда достаточно одного человека, чтобы их спасти. Или окончательно уничтожить.

Оберон открыл глаза.

Решение было принято.

…В конце концов, разве не так боги всегда ловили людей в свои сети?

Глава 1

Альтернативная история Земли, наши дни.

— Я больше не хочу рисовать! — прохныкала девочка и вцепилась в скальпель так, будто это был не инструмент, а последний поручень над пропастью. Металл врезался в ладонь, но боли она не чувствовала. Все ее существо заполнял тошнотворный страх и отвращение к тому, что ее принуждали делать.

— Глупышка! — сказал учитель почти ласково и провел по ее волосам длинными узловатыми пальцами. — Это же так просто и приятно! Почти как кистью. Только вместо нее у тебя нож, а вместо холста — чья-то кожа. Чья-то, не твоя! Так чего ты капризничаешь? Нам пора продолжать урок!

— Но чему я должна научиться? — голос у нее сорвался, и слезы выступили сразу, без предупреждения. — Причинять людям страдания?

— И это тоже, если понадобится, — улыбка учителя не дрогнула. — Но главное, ты должна научиться собирать волю в кулак и перешагивать через себя ради высшего блага. Я просто хочу сделать тебя сильной!

Она судорожно всхлипнула и еще сильнее сжала скользкий от крови скальпель. Красные капли падали на плиту и разбивались тихо,

будто боялись шуметь. Девочка смотрела на них, только бы не встречаться взглядом с обманчиво-доброжелательными глазами своего учителя.

— Я не хочу этому учиться, — прошептала она, так и не посмев поднять головы. — Я хочу остаться прежней... Когда же этот кошмар закончится? Ведь должен же он когда-нибудь закончиться?..

Учитель взял ее руку со скальпелем в свои, утешая.

— Как только ты согласишься принять почти неограниченную власть, — — сказал он мягко, и от этой мягкости стало страшнее. Он сжал ее ладонь. Скальпель ушел глубже, и девочка с трудом удержала болезненный вскрик. — Это ведь не трудно, правда? — Сжатие усилилось, и с пальцев ученицы полился кровавый ручеек. — Просто скажи: я согласна стать инкатором!

— И если я это скажу, наши занятия прекратятся? — старательно сдерживая слезы, спросила она.

— Конечно, милая! Прекратятся. Через семь лет.

Юлиана вздрогнула и больно впилась ногтями в ладони, прогоняя наваждение. Стоило уйти в себя, как преследовавший уже три ночи кошмар возвращался.

Сердце колотилось о ребра, требуя воздуха, но сжатое немым криком горло почти не пропускало его. Успокоиться не получалось — слишком тесно сон переплетался с реальностью

Сегодня все менялось навсегда: она становилась ученицей инкатора Карминского — второго по влиянию и первого по жестокости человека в государстве. И это решение принял сам король Оберон.

Она распахнула глаза и уцепилась взглядом за мелькающий за стеклом пейзаж. За окном тянулась пыльная, иссушенная до состояния соломы высокая трава и вялые от зноя деревья. Все вокруг выглядело так, словно готовилось вот-вот испустить дух, убивая остатки оптимизма.

Ее ладонь мягко накрыла теплая рука.

Энтони, с теплотой подумала Юлиана. Единственный наследник короля и её названный младший брат. Он всегда был её тихой опорой, чье внимание и забота не требовали слов. Ласковый майский лучик, согревавший ее своим преданным обожанием. Он был единственным, с кем не нужно было держать лицо.

Ее ладонь мягко накрыла теплая рука.

Энтони, с теплотой подумала Юлиана. Единственный наследник короля и её названный младший брат. Он всегда был её тихой опорой чье внимание и забота не требовали слов. Ласковый майский лучик, согревавший ее своим преданным обожанием. Он был единственным, с кем не нужно было держать лицо.

Им хватало полуслова. Они мыслили одинаково, одинаково смущались, одинаково равнодушно относились к деньгам и власти. И даже в чертах их лиц угадывалось странное, почти родственное сходство.

— Снова этот сон? — с тревогой спросил принц, вглядываясь в ее серые, как предрассветное небо, глаза.

Она не ответила — лишь переплела его пальцы со своими. Король великодушно позволил им с Энтони в последний раз побыть наедине и пересел вперед, рядом с водителем. В ушах Оберона белели наушники; он ритмично покачивал головой в такт льющейся в них мелодии. Водитель тихо слушал радио.