Право на выстрел

Глава третья, в которой Лёша Манчин убеждается в том, что чрезмерное рвение иногда может сослужить недобрую службу

Глава третья,

в которой Лёша Манчин убеждается в том, что чрезмерное рвение иногда может сослужить недобрую службу

Дождь прекратился, но за время пути полы шинели промокли и камнем тянули к земле. Прилипшая к сапогам грязь сделала их похожими на кандальные колодки. Лёша сжимал одеревеневшими пальцами цевьё старенькой трёхлинейки, из которой за всё время службы на посту ему ещё ни разу не довелось пострелять. Дорога на Гнилицы петляла изгибами, местами равнину кутал густой непроглядный туман. Из-за тумана не было видно того, что творилось в низинах, но с холма, на котором Рыков предложил выставить засаду, большая часть Гнилицинского тракта просматривалась хорошо. Поэтому, когда вереница повозок выплыла из тумана, Лёша, которому Рыков велел наблюдать за дорогой, сразу увидел её. 

– Вон они, Никита Лукич. Еле-еле тащатся.

Из овражка, где таможенники оставили лошадей, вынырнул Рыков и, пригибаясь к земле, подкрался к кустам, в которых прятался Лёша.

– У-у-у, зараза. Ошибся Фролка: не семь конных – девять.

– Оно и не мудрено перепутать, когда в тебя из ружей палят, – тяжело дыша, проговорил подошедший вслед за Рыковым Андреев.

– Ну, что Лёшка, давно ты мечтал с контрабандистами встретиться, – продолжал Рыков. – Вот дождался, любуйся на них, на супостатов. Страшно, небось? Жалеешь теперь, что с нами увязался?

– Ещё чего? – задиристо фыркнул Лёша.  – Чего мне их страшиться? Хотя публика интересная: вон те двое, что с усами, – на татар похожи; чернявый, что впереди, – не иначе цыган; а остальные – мужики как мужики.

– Наши мужики в лаптях ходят, а эти, глянь, кто в яловых сапожках, кто в башмаках немецких.

– Подумаешь, в башмаках. Всего-то разницы. Всё равно ничего такого в этих мужиках нет, в смысле ничего страшного.

– Что в них страшного – это тебе Шубин скажет, – покачал головой Андреев. – Ружья то у них не игрушечные, да почитай у каждого топор иль ножик.

– Ружья только у пятерых. Если подпустить поближе да дать залп… Спорим, что не меньше двоих уложу, прежде чем они спохватятся, – с задором проговорил Рыков. – Эй, Ворона, а ты ведь тоже хвастал, что с трёх сотен шагов на войне башибузуку[1] голову продырявил. 

Степан Воронин, который остался стоять в овраге, где паслись лошади, крикнул прямо оттуда:

– Не хвастался я, а так – сгоряча ляпнул. Да и не башибузук это был, а офицер турецкий. На войне дело было; скорее всего случайно получилось, а сейчас буду стрелять – попаду ли? Вон руки как трясутся от холода.

Степан Иванович Воронин был переведён на пост одновременно с приходом Манчина и был назначен на должность младшего надзирателя. В Таможенной Страже он служил уже давно, до этого был солдатом – вот и всё, что Лёша знал об этом хмуром сухопаром мужчине, который стоял сейчас в овраге, опёршись на винтовку, и хмуро озирался по сторонам. Несмотря на то, что Воронин, по словам Рыкова, прошёл всю Крымскую[2], сегодня особой воинственности он не проявлял.

– А мне говорили, что ты, Стёпка, вояка бывалый, а тут сдрейфил, – подначивал Генка.

Воронин вздохнул:

– Нельзя ж нам без предупреждения палить. Не по инструкции это.

– Правильно Степан говорит, мы не на войне, – сказал Андреев строго.

– А мне кажется, что стрелять он не хочет оттого, что руки у него совсем не от холода трясутся, – продолжал язвить Рыков.

– А хоть бы и так. Что в том такого? – буркнул Воронин. – Это ты Генка у нас герой. А у меня жёнка, да трое ребятишек. Кто их растить станет, коль меня тут ухлопают? Может ну их к лешему, этих лиходеев. А, ваше благородие? Пусть едут от греха.         

Лёша с осуждением посмотрел на Степана. Совсем не героические призывы младшего надзирателя вызвали в нём недоумение. Предложенный Рыковым план был гораздо более по душе перевозбуждённому Лёше. Если дать залп из всех ружей, а потом ещё, и ещё… Лёша с надеждой посмотрел на Андреева. Тот как всегда медлил. Пока Никита Лукич размышлял, обоз уже приблизился на расстояние прицельного выстрела. Наконец Андреев посмотрел на Рыкова и заговорил:

– Мы с Алексеем на дорогу выедем. Велим обозникам добровольно оружие сложить, а товар сдать. Вы же со Степаном затаитесь. Коль не согласятся наши сапожные мужички добром сдаться, тогда стреляйте лошадей.

Андреев обернулся и посмотрел на Воронина, тот отвёл глаза. Рыков пригнулся и прошептал:

– Ваш благородь, да ты не с ума ль сошёл? Да ты погляди на этих лиходеев. Они Шубина как увидали, так сразу палить. Ужель думаешь, что они тебя да Лёшку устрашаться?

Андреев поправил воротник шинели, выпрямился.

– Шубин твой, такой же непутёвый да расхлябанный, как и ты. Возможно из-за этого его и подстрелили, – Никита Лукич потянул Генку за бляху ремня. – Заправился бы ты, что ли.