Право на выстрел

Эпилог

– Всех изловили. Никто не ушёл…

Вахмистр Иевлев Гаврила Савельевич, статный русоволосый красавец с пышными бакенбардами, стоял перед своим израненным начальником навытяжку и лихо рапортовал:

– А что до Марьевки… Полдня в засаде просидели и ничего. Потом двух мальцов увидели. Смотрим, идут, с удочками… Я сперва их за подставных принял, а потом узнал одного – соседки моей троюродный племянник. Он в Марьевке живёт, оттуда многие мальчишки по Заборскому тракту к реке рыбачить ходят. Там карась лучше клюёт. Парень хоть и шпана-шпаной, но с контрабандистами якшаться не станет! Думаю: расспрошу его, может, что видел. А он мне и говорит: «Видели мы, говорит, тот обоз. Возницы повозки в лес свезли, да еловыми ветками за собой следы замели. В лесу повозки хворостом присыпали, лошадей выпрягли, да лесом верхами и ушли». Сунулся соседкин племянник с дружком к тем повозкам, а в них мешки с песком да опилками. Сразу я понял, что так эти гады нас выманить решили. Всех своих собрал, да обратно на пост, а там Глашка ваша, –  Иевлев улыбнулся в усы. – Важная вся такая. «Меня, – говорит, – Никита Лукич здесь приглядывать поставил. На пост, представляете, нас не пустила. Грязи говорит, нанесёте, идите ноги попервой вымойте, а то вон, все в земле». Да только мы на пост и не пошли. Как сказала она, про второй обоз…  

Глядя на Иевлева, можно было подумать, что он только что вышел из канцелярии для участия в утреннем смотре, а никак не проскакал верхами полсотни вёрст.

Никита Лукич, которого уже к тому моменту отмыли и нарядили в тёплую шинель, сидел на одной из повозок и слушал своего бравого заместителя вполуха. Изредка, словно очнувшись, что-то переспрашивал, уточнял детали. Он как-то вдруг снова постарел, словно разом выплыли на свет все старые болячки.

Повозку, на которой сидел Андреев, освободили от груза специально для транспортировки раненых. Подстреленный Генкой при первой стычке мужик лежал на спине и негромко стонал; другой, которому при задержании пробили эфесом сабли голову, сидел на облучке и что-то бубнил, то и дело трогая окровавленную повязку.  

Янко Фурман лежал на земле, на расстеленной шинели, в ожидании, когда освободится вторая повозка. Щеки смуглокожего контрабандиста теперь казались бледными, даже серыми. Мускулистое и гибкое тело скрючилось – было видно, что почти каждое неловкое движение причиняет мужчине боль. Нештатный фельдшер Зыков, осмотрев задержанного, сказал, что у того сломана ключица и как минимум два ребра. Кроме того, вывернутая скула до неузнаваемости изменила лицо Фурмана. Неизменными оставались лишь глаза, которые сверкали как угольки костра. С яростью затравленного зверя, Янко косился на окружавших его таможенников, то чертыхался, то громко стонал.

Рядом, старший надзиратель Агапов принимал и описывал снятый с повозок товар и посмеивался: «Добегался, непутёвый. Теперь суд, да одна дорога – на каторгу. Молись, что бы перед отправкой ещё и плетьми не отходили». Агапову и ещё двум нижним чинам было поручено охранять выгруженные тюки, до того, как из ближайшей деревни пришлют новые подводы.

Лёша Манчин, стоявший поодаль, слушал назидания Агапова и с любовью и трепетом поглядывал то на спасённого Андреева, то на снующих повсюду таможенников. В то, что его первый дозор подходит к концу верилось с трудом. Так же нелегко было поверить и в то, что всё так хорошо закончилось. Чуть поодаль, у наспех разведённого костра, на свёрнутой скаткой шинели расположился младший надзиратель Воронин и внимательно смотрел на сидящего на корточках Рыкова, вертящего в руках расплющенный металлический чубук.

– Ты давай, Василич, не убивайся так, а то вон, рожа какая кислая, – успокаивал товарища Генка.

–  Да жалко же, трофейная она – трубка. От приятеля моего осталась, как память, – постанывал Воронин.

Дядя Стёпа, как теперь называл Воронина Лёша, выглядел усталым и озабоченным. Разбитая пистолетной пулей трубка, казалось, была единственным, что в данный момент беспокоило младшего надзирателя. Генка Рыков не скупился на утешения:

– Нашёл чему скулить. Ты радуйся, что сам цел остался. Да к тому же страх свой победил. Сумел-таки в неприятеля пальнуть, хоть и в руку, да стрельнул. Эх, если бы не ты… А про трубку твою… Говорю же: дело это поправимое. Есть у меня в городе знакомец один – кузнец. Починит он твою трубку. И снова будешь ты её в кармане таскать, а в другом – пулю, что в трубку твою угодила. А хочешь, можешь дырочку в пульке просверлить, да на шею надеть, рядом с крестиком.

Степан же лишь охал и мотал головой.

Контрабандист Янко был прав: денёк и впрямь выдался пригожий. В небе светило солнышко, полевые птицы стайками летали с места на место, словно не замечая снующих возле повозок людей. Прав был и Лёша в своих размышлениях: «Курение – оно, конечно, убивает, – философствуя, рассуждал молодой таможенник, – а вот курительная трубка…». Лёша опирался на свою вновь обретённую трёхлинейку, слушал пение птиц и улыбался.