Право жить дольше.

Глава 2.

Глава 2

Ужин подавали в той комнате, которую Мария утром заметила лишь краем взгляда, спускаясь по лестнице. Теперь она шла туда медленно, сопровождаемая служанкой, и впервые позволяла себе рассматривать всё не как человек, который боится упасть, а как человек, который учится жить внутри новой реальности.
Дверь открылась мягко, без скрипа. Воздух внутри был теплее, чем в коридоре. Пахло воском, жареным мясом, хлебом и чем-то сладким — возможно, яблоками или грушами, томившимися где-то на кухне. Свет давали лампы и свечи. Он был живым — колебался, оставлял мягкие тени на стенах и на складках штор.
Столовая была не парадной, не музейной. В ней жили. Большой стол — массивный, тёмное дерево, отполированное до мягкого блеска. Белая скатерть — плотная, крахмальная, с вышивкой по краю. Не вычурной. Дорогой, но спокойной. Столовые приборы лежали строго, но не как в ресторане XXI века — расстояния были чуть другие, нож тяжелее, вилка шире.
Мария села, чувствуя, как юбка ложится вокруг неё тяжёлым кольцом. Подъюбники, нижние слои ткани, каркас — всё это было непривычно. Она ощущала каждый сантиметр одежды. В XXI веке она любила простые костюмы — чёткая линия плеча, юбка или брюки, ничего лишнего. Здесь же тело было словно помещено в форму, которая диктовала, как сидеть, как вставать, как даже поворачивать голову.
Она аккуратно сложила руки на коленях. Это движение пришло само. Тело знало.
Он вошёл через минуту.
Авраам Линкольн снял перчатки на ходу, положил их на край стола и только потом посмотрел на неё.
— How do you feel? — Как вы себя чувствуете?
— Better, — сказала она. — Much better. — Лучше. Намного лучше.
Он кивнул. Сел напротив. Между ними поставили супницу, хлеб, тарелки. Служанка двигалась быстро и тихо. Мария поймала себя на том, что слушает не слова, а ритм дома. Где хлопнула дверь. Где прошли шаги. Где кто-то тихо рассмеялся.
Живой дом. Рабочий дом. Дом, где президент — это не только символ, а человек, который приходит есть.
— You missed the afternoon visitors, — сказал он. — Вы пропустили дневных посетителей.
— I don’t think they missed me, — ответила она.
Угол его губ чуть дрогнул. Почти улыбка. Значит, лёгкая ирония допустима. Это хорошо.
Суп был густой, горячий. Мария ела медленно. Тело требовало еды. Голова — ясности. Она смотрела на его руки. Длинные пальцы. Чернильные пятна у ногтя. Человек, который работает не только словами, но и письмами.
— The reports from the South are… complicated, — сказал он.
Мария подняла глаза.
— They always are, — сказала она.
Он посмотрел внимательнее.
— You’ve been reading them?
Мария на секунду замолчала. Нужно было балансировать. Не быть слишком умной. Но и не быть пустой.
— I listen, — сказала она. — And sometimes listening is enough to understand what people are afraid to write directly.
Он смотрел на неё долго. Не подозрительно. Оценивающе.
— What do you think they are afraid of now? — спросил он.
Мария опустила ложку. Это был момент. Первый настоящий.
— Losing control, — сказала она тихо. — Not losing the war. Losing control of what comes after.
Он медленно кивнул.
— Yes, — сказал он.
Тишина между ними стала плотнее. Не тяжёлой. Рабочей.
Мария почувствовала, как внутри просыпается профессиональный интерес. И вместе с ним — странное облегчение. Пока она может думать как аналитик, она не развалится как человек.
— You should increase security, — сказала она вдруг, мягко. — Just as a precaution. More people around you. Fewer open entrances. — Вам стоит усилить охрану. Просто на всякий случай. Больше людей рядом. Меньше открытых входов.
Он не напрягся. Не рассердился. Просто посмотрел.
— Mary… — сказал он.
В этом «Mary» было сразу несколько смыслов: мягкий упрёк, усталость и почти просьба не начинать.
— I’m not afraid, — добавила она. — I’m… practical.
Он вздохнул.
— They already complain that I live like a prisoner, — сказал он.
Мария кивнула.
— Alive prisoners sometimes become free people later. Dead heroes don’t. — Живые узники иногда становятся свободными людьми позже. Мёртвые герои — нет.
Он посмотрел на неё так, будто услышал что-то, что хотел услышать, но не мог себе позволить.
Но потом покачал головой.
— We can’t lead a country hiding behind doors.
И всё. Точка. Она почувствовала это физически — как упёрлась ладонью в каменную стену.
Она не спорила. Только кивнула. И продолжила есть.
Внутри было тихо. Не истерика. Не паника. Просто ясность: он не будет слушать. Не потому что не любит её. Потому что он — он.
После ужина он ушёл работать. Она осталась одна в комнате ещё на несколько минут. Потом медленно поднялась к себе.
Закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной. И впервые позволила себе усталость. Настоящую. До дрожи в руках.
— В двадцать первом веке было проще, — прошептала она по-русски.
Не потому, что там было легче жить. Потому что там её слушали. Иногда. Здесь — она была женой. Женщиной. Мягким голосом на фоне мужских решений.
Она подошла к шкафу.
Открыла.
На этот раз — уже не как растерянный человек. Как человек, который строит запасной план.
Платья. Бальные — тяжёлые, с вышивкой, с пришитыми камнями. Повседневные — проще, но всё равно дорогие. Отдельно — накидки. Пелерина с брошью. Мария сняла её. Брошь была настоящей. Золото. Камни. Она положила её на стол.
Она выбрала одно бальное платье — тёмное, с жемчугом по лифу. Пальцами провела по строчке. Жемчуг пришит. Можно снять. Аккуратно.
Она открыла швейную коробку. Иглы. Нитки. Маленькие ножницы.
Села.
И начала работать.
Жемчужина за жемчужиной. Медленно. Не рвать ткань. Снимать камни, складывать в платок. Она работала час. Может больше. Время стало вязким.
Потом — ещё платье. Там были мелкие бриллианты в вышивке. Их пришлось выковыривать осторожно, чтобы не оставлять дыр.
Она не брала всё. Оставляла вид, что платье просто… скромнее. Она понимала: ей ещё выходить в люди. Театр. Приёмы. Бал. Она должна выглядеть как жена президента.
Но запас должен быть.
Она выбрала два простых шерстяных платья. Плотных. Не броских. Внутри подкладки она сделала маленькие карманы. Туда — часть камней. Часть — в подъюбники. В нижние слои, куда никто не полезет.
Работа успокаивала. Руки заняты. Голова работает. Эмоции — не мешают.
Она остановилась только когда пальцы начали болеть.
Разложила всё по местам. Убрала следы.
Подошла к зеркалу.
На неё смотрела Мэри Линкольн. Уставшая. Сдержанная. И теперь — женщина с планом.
Мария выпрямилась.
И впервые за этот день подумала не только о том, как спасти его.
Но и о том, как выжить самой, если не получится.