Преданная. Хозяйка гиблого поместья

Глава 15

К тому моменту, как я захожу в столовую, запах тушёных овощей и домашнего хлеба уже уютно витает в воздухе. Вкуснотища!

Комната совмещена с кухней - большой деревянный стол, длинные скамьи, окошко с выцветшей занавеской в цветочек. У плиты хлопочет женщина в белом фартуке - крепкая, плотная, с седыми волосами, собранными в сетку. Она поглядывает на меня, словно не решаясь заговорить.

— Добрый вечер, госпожа, — здоровается, суетливо поправляя фартук. — Я - Грета, ваша кухарка.

— Рада знакомству, Грета, — вежливо улыбаюсь.

Рядом Эдита с отработанной точностью раскладывает ложки и тарелки, подкладывает сложенные полотняные салфетки. Слышен треск поленьев в очаге, где что-то медленно томится в чугунке.

— Не стоит накрывать для меня отдельно, Эдита, — говорю, приближаясь. — Я буду ужинать здесь. Со всеми.

Эдита поднимает на меня взгляд. Она не удивлена, но, кажется, немного… растеряна.

— Разумеется, госпожа, — ровным голосом отвечает. — Стол почти готов.

— Отлично, — я улыбаюсь и сажусь на скамью, разглаживая подол простого платья.

Элла вбегает в столовую с детской радостью на лице, тут же хватается за кувшин с водой, потом за хлеб. Она явно голодна как волк, но останавливается, вспомнив о приличиях. Да ещё Эдита на неё зыркает с осуждением.

Девушка откашливается и выпрямляется, точно школьница перед учительницей.

— Я, э-э, отнесу ужин Тарену! — выпаливает она. — Он… он в мастерской, чинит решётку у кладовой.

Эдита кивает. Элла хватает деревянный поднос с миской и ломтём хлеба и убегает, оставляя за собой шлейф ароматов.

Я, Эдита и кухарка садимся за стол. Искоса наблюдаю за Гретой. Строгая женщина, но с лицом, на котором слишком много морщин от смеха, чтобы быть по-настоящему суровой.

— Приятного аппетита, госпожа, — говорит она, пододвигая ко мне тарелку. — Овощи в пряном отваре и хлеб с травами. А на десерт - яблочные лепёшки. Просто, но сытно.

Я киваю с благодарностью.

— То, что надо.

Мы ужинаем в тишине, но это не неловкая тишина - тёплая, с хрустом корочки хлеба и тихим звоном посуды.

Когда Элла возвращается, взъерошенная и румяная, и начинает быстро уплетать свою порцию, я отставляю миску в сторону и оглядываю всех.

— Завтра займёмся сараями. Там всё разваливается, но, думаю, с чего-то надо начать. Привести в порядок кормушки, разобраться с заготовками сена.
Также нужно проверить, в каком состоянии кладовая. Погреб вроде держит, но мы в нём ещё не копались. Пока есть провизия, надо подумать, как организовать хранение в долгую. И понять, что можно пустить в дело из сада, пока не опало.

Эдита сухо кивает, Грета бросает взгляд на меня, прищуривается и, кажется, впервые улыбается уголками глаз.

— Серьёзный подход, госпожа.

— Лучше начинать сразу, — отвечаю, склоняя голову к плечу. — Дом слишком долго стоял без должного ухода. Не позаботимся - развалится.

Элла облизывает ложку и с восторгом подаёт голос:

— А ещё у нас есть курица, которой вы лапку спасли! Она, кстати, пошла к остальным и ведёт себя как ни в чём не бывало! Я её назвала Пухля.

Я усмехаюсь, покачивая головой:

— Прекрасно. Но если каждый раз давать имена скотине - потом никого не поднимется рука пустить в… хм-м-м пищу.

— Я не буду есть Пухлю! — заявляет Элла с решимостью.

Все за столом тихо смеются. Отчасти неловкая и напряженная обстановка разряжается.

После ужина не могу усидеть на месте. То поглядываю в окно, то кручу в пальцах салфетку, то ловлю себя на том, что снова мысленно перебираю список дел. В конце концов, встаю, закатываю рукава и говорю, обращаясь скорее к самой себе:

— Ладно. Кто, если не я?

Элла успевает только пискнуть:
— Госпожа?..

Но я уже направляюсь к заднему выходу, на ходу накидывая простую рабочую кофту.

Сумерки ещё тёплые, воздух пахнет влажной землёй и яблоками, что глухо падают где-то в саду. В загоне для скотины грязь вперемешку с остатками сена, корыта перевёрнуты, одна кормушка наполовину сгнила. Ветер проносит по двору парочку рыжих перьев.

Сквозь щели в покосившемся сарае видны груды слежавшегося сена, почерневшего от влаги, а где-то за ним - заваленный хлам: полусгнившая деревянная стремянка, обломанные вилы, сломанная колесная ступица. Всё нужно разобрать.

— Ну ничего… — шепчу я. — Главное - начать.

Захожу в загон, отталкиваю в сторону старую скрипучую дверь. Беру метлу, старое ведро, начинаю откидывать гниль и грязь, скоблить, выносить хлам.

Вскоре появляются трое коз, что пасутся у загородки. Сначала наблюдают издали, потом начинают подходить, топая копытцами по вытоптанной земле.

— А вы чего? Помочь пришли?

Одна - рыжеватая, с ухом, что смешно торчит в сторону, встает рядом, наблюдает с важным видом. Вторая - белоснежная, пытается лизнуть мою кофту. Третья - молодая, смешно чихает и путается у меня под ногами.

— Если бы вы умели держать метлу, дело бы пошло быстрее, — фыркаю я, отгоняя самую любопытную. Та тихонько блеет и довольно поднимает хвостик.

Увлечённо тру старую кормушку, когда за спиной раздаётся звук торопливых шагов.

— Госпожа?!

Эдита! Да что ж ей неймётся-то всё?!

Обернувшись, смотрю на неё, наморщив лоб. Экономка стоит, чуть приподняв подбородок, глаза горят. Даже в сумерках видно, что её щёки пылают, а пальцы вцепились в подол фартука.

— Что вы делаете?! — Она не кричит, но голос дрожит на грани сорваться. — Это… это загон! Вы… вы в грязи! С вилами! Среди скотины и навоза!

— А что? — я вытираю лоб рукавом, при этом ощущаю на носу пыль и, вероятно, сено в волосах. — Надо с чего-то начинать, разве нет?

— Вы - не работница! Вы - хозяйка поместья! — Эдита шагает ко мне, ее голос все-таки срывается. — А если лорд Маккензи узнает?! Он... он спросит, почему я допустила, чтобы вы возились в грязи, как деревенская девка! Он же меня уволит и выгонит без жалования! Я... я отвечаю за вас, госпожа!