Преданная. Хозяйка гиблого поместья

Глава 19

Утро начинается с молока. Элла ещё до рассвета сдаивает коз, а через полчаса Грета уже ставит на плиту пузатую кастрюлю. В ней начинает колыхаться белое озеро - густое, почти бархатное, с пенкой по краям.

Когда молоко остывает, она отливает часть в большую керамическую миску, добавляет ложку сыворотки и оставляет на полке возле печи. Через день жидкость начинает густеть, и в ней проступают сгустки.

Грета переливает массу в мешочек из марли, подвешивает над кувшином, чтобы стекла лишняя влага, и через сутки выходит мягкий сыр - белый, с нежной текстурой и лёгкой кислинкой. Он ещё не зрелый, но как раз то, что нужно в пироги или сдобу.

— Через три-четыре дня будет нежнее, — говорит Грета, переворачивая сыр и посыпая его щепоткой соли. — А если оставить дольше, станет плотным. Но, думаю, столько он не проживёт.

Киваю и отправляюсь во двор. Выхожу с ведром в одной руке и лукошком с зерном в другой. Воздух влажный от ночной росы, но тёплый, обещающий ясный день.

Козы приветствуют меня громким блеянием, а куры - недовольным кудахтаньем. Всё как всегда.

У загона трудится пожилой мужчина в выгоревшей серой рубахе и жилете, подпоясанном бечёвкой. Волос почти не осталось, лишь тонкий венок седины вокруг головы, а лицо смуглое, в морщинах.

Он ловко укладывает доски на козий загон, вдумчиво и не спеша. Его руки мозолистые, а движения уверенные - видно, работал с деревом не один десяток лет.

Оказалось, что нам не нужен наёмный плотник. Один из слуг, нанятых Ризандом, справляется без чужой помощи. Я видела его лишь однажды, в день приезда. Он занимался восстановлением прохудившейся крыши, потому мы не пересекались. И вот, вчера за ужином познакомились, наконец.

— Доброе утро, мастер Горан, — приветствую его, подходя ближе. — Приятно видеть вас снова. За ужином нам не довелось пообщаться. Так вы у нас плотник, оказывается?

Он выпрямляется, прислоняет к изгороди молоток и кивает.

— Доброе утро, госпожа. Работаю с деревом столько, сколько себя помню. Милорд нанял подлатать крышу к вашему приезду, так я и остался. Руки-то у меня ещё не дрожат, да и глаз цепкий.

— Это точно, — улыбаюсь я. — А руки вам сегодня пригодятся. Козы уже начали подумывать, как сбежать из старого загона.

Он усмехается, глядя в сторону рогатых мятежниц.

— Я с козами давно договорился. Доски не любят, когда их подгрызают. А я их специально пропитаю, чтоб и не пахло вкусно, и зубы не пообломали.

— Звучит… устрашающе. Надеюсь, они оценят. А что на счёт беседки в саду? Сможете соорудить?

— Для вас, если что, и скамеечку сколочу, и забор починю. И беседку. Только скажите, — подмигивает он.

Киваю с благодарностью и продолжаю путь к кормушкам.

Последующие дни проходят в заботах. Каждое утро Грета кипятит свежее козье молоко. Аромат густой, почти сладкий, наполняет кухню.

Элла переливает остывшее молоко в бидоны, вытирая ладонью испачканный подол. Тарен уносит их в погреб.

А я... а я пеку. По вечерам, когда огонь в печи уже лениво потрескивает, и за окнами сиреневая тишина, я вывожу тесто - на молоке, яйцах и капельке мёда, который Эдита где-то раздобыла.

Мука просеивается, тёплое молоко стекает в миску, пальцы разбивают яйца с жёлтыми, как солнце, желтками. Замешиваю тесто. Мысли вертятся где-то рядом: о том, как пахнет сырой лук, как ляжет начинка, как сложится край пирога. И, как обычно, я поглощена процессом.

Но мои руки будто живут отдельно от головы. Пальцы двигаются так, словно знают, что делать. Каждое движение, как дыхание. А в груди - тихое, тёплое ощущение. Уют. Желание, чтобы этот дом стал настоящим.

И, кажется, что-то из меня переходит в тесто. Нечаянно. Без усилий. Магия ли это?

Из того, что растёт в огороде и лежит в корзинах на кухне, выходит не так уж и мало. Пусть нет ни изюма, ни ванили, но воображение - лучший ингредиент.

Сегодня я пеку два пирога.
Первый - сладкий, с пастернаком. Второй - с зеленью, топинамбуром и мягким сыром.

Тру пастернак на крупной тёрке, слегка припускаю на сковороде, добавляю ложку мёда, немного сушёной мяты и мускатный орех. Начинка становится тёплой, орехово-пряной, чуть терпкой. Запах... как у карамели с нотками лета и солнца.

Щавель тушу в сливках с горстью дикого чеснока, добавляю топинамбур тонкими слайсами, обжаренными до золотистой корочки. Сыр выкладываю последним, чтобы чуть расплавился и смешался с начинкой. Всё на дрожжевом тесте, румяном, пышном.

Ставлю в печь, и вся кухня наполняется ароматом: тёплого молока, пряной зелени, карамелизованного корня. Элла, просунув голову в кухню, тут же замирает с расширенными глазами.

— Госпожа… я... я только посмотрю! Ну, и понюхаю! И, может, если уголок вдруг сломается…

— Уголок сломается тебе в тарелку, если досмотришь до конца ужина, — смеюсь я, и чуть раньше времени вынимаю пробную порцию.

На ужин собираемся все. Элла, конечно, не дожидается - успевает откусить кусочек, пока я разрезаю. Грета молча пробует, потом вдруг замирает с ложкой в руке.

— Как будто голова прояснилась… — говорит она и задумчиво хмыкает. — Утром такая тяжесть была, а сейчас прямо легко.

— Это сыр, — тихо посмеивается Тарен и отпивает из чашки липовый чай. — Я же говорил, он у тебя чудодейственный.

Я улыбаюсь, но в груди появляется незнакомое ощущение - как щелчок или толчок изнутри. Я что-то вложила в тесто? Это была действительно она, магия?

Мы доедаем ужин, болтаем, Элла смеётся, Грета возмущённо шипит на неё, чтобы не говорила с полным ртом. Впервые за долгое время я чувствую себя почти… счастливой.

И тут Эдита, аккуратно накладывая себе ещё один ломтик пирога, говорит:

— На выходных в Астренбурге состоится ярмарка. Все местные туда съезжаются - кто с вареньем, кто с сыром, кто с пряжей.

Я поднимаю глаза.

— Ярмарка?

— Она самая, — кивает она. — Даже наместник туда ездит. Торговля, сделки, вся округа съезжается. Кто сообразительный - хорошо зарабатывает.