Предатель. А я ведь любила тебя

Глава 2

Иногда единственное, что остается, — это вынести весь мусор из души и оставить за собой дверь, которая либо хлопнет, или тихо закроется, выбор за нами.

Я стояла посреди нашей идеальной гостиной и думала, что должна кричать. Рвать на себе волосы. Бить посуду, ту самую, что мы выбирали вместе в ИКЕА. Но внутри была мертвая, выжженная тишина. Эта тишина и диктовала мне правила. Медленно я пошла в спальню.

Сборы заняли двадцать минут. Рюкзак для тренажерки, тот самый, что пылился с тех пор, как я забросила спорт. В него я сложила паспорт, карту, немного денег из своей заначки, которая копилась на «черный день». Этот день настал, и он был не черным, а каким-то грязно-серым, тусклым, как эта квартира. Никаких воспоминаний — фотографий, подарков. Никакой одежды «на память». Только самое необходимое: пара футболок, джинсы, свитер, белье. Вещи были моими, купленными на мои же деньги. Я превращалась в призрак, который забирает с собой лишь то, что принадлежало ему при жизни.

Каждое движение отдавалось глухой болью. Руки сами делали свое дело — аккуратно, почти бережно складывали вещи. А голова была заполнена одним единственным вопросом, тупым и безответным: «Как?». Как он приходил сюда, целовал меня, ел еду, приготовленную мной, рассказывал о планах на отпуск, а потом писал ей? Как он смотрел мне в глаза? Дышал одним воздухом? Лгал без тени сомнения, просто и буднично, как о погоде?

Тело двигалось, а внутри всё замерло и покрылось льдом. Слёз не было. Они, казалось, застыли где-то глубоко, образуя тяжёлую, недвижимую глыбу в груди. Самое страшное было не в боли. Самое страшное — в этой пронзительной ясности. Вдруг, с ужасающей чёткостью, всплыли все его «задержки на работе», «внезапные совещания», отстранённый взгляд за ужином, редкие ласки. Я собирала пазл из обмана, и картина складывалась такая уродливая и очевидная, что становилось стыдно за свою слепоту.

Я вышла в гостиную. Взгляд упал на его тумбочку. Нет. Молча уйти — слишком легко для него. Он должен увидеть. Должен понять, что его тайный, грязный маленький мир вскрыли, как консервную банку, и нашли там гниль. Он не должен гадать. Он должен знать. И понимать, что такой прекрасной жизни пришёл конец.

Я снова открыла ящик. Вынула его телефон. Положила аппарат ровно посередине обеденного стола, на голую столешницу. Символ. И доказательство. Рядом с телефоном поставила нашу свадебную фотографию в рамке — ту самую, где мы оба смеемся, а он смотрит не в объектив, а на меня. Теперь этот взгляд казался насмешкой. Пусть видит это рядом: его ложь и наше застывшее, умершее счастье.

На перроне, ожидая электричку, я купила билет. Туда, где жила мама. В тот самый городок, где я родилась, где бегала по этим улицам девочкой с косичками и мечтами о большом спорте. Туда, откуда я когда-то сбежала, думая, что лечу навстречу своей настоящей жизни. Теперь я возвращалась обратно. Разбитая. Без мечтаний. Но, возможно, только там, на старой маминой кухне, за чаем, который будет горьким от моих еще не пролитых слез, я смогу найти точку опоры. Чтобы просто научиться дышать снова.

Поезд тронулся. Я смотрела в окно на убегающие назад дома, деревья, свою старую жизнь. Я не плакала. Я просто смотрела. А внутри та глыба льда начинала медленно, с невыносимой болью, таять.