Предатель. А я ведь любила тебя

Глава 24

(Катя)

— Андрюш, а когда мы уже уедем из этой квартиры?

Мой голос прозвучал в полумраке комнаты, томно и немного капризно. Я лежала с другой стороны дивана, наблюдая, как он склонился над экраном телефона, освещённый холодным синим светом. Его лицо было напряжено, брови сдвинуты. Он что-то печатал с таким видом, будто от этого текста зависела его судьба.

Он не отреагировал. Совсем. Как будто я была частью интерьера — дорогой, но привычной.

Я вздохнула, привстала на локте и носком своей ноги в тончайшем шёлковом чулке лениво ткнула его в бок. Не сильно. Просто чтобы напомнить о своём существовании.

— Что? — Он скосил на меня взгляд.

— Я говорю, когда мы наконец уедем отсюда? — повторила я, уже с лёгкой ноткой раздражения. — Мне всё это надоело. Эти стены, эта мебель… Всё здесь пропитано ею. Пахнет дешёвым бытом и скукой. Меня это раздражает. Давай переберёмся ко мне. Окончательно. Зачем тебе это старое гнездо?

Он наконец отложил телефон, правда, к себе на колени, как будто собирался вот-вот вернуться к нему. Провел рукой по лицу, и в этом жесте была такая усталость, такая поглощенность, что мне на мгновение стало… интересно. Что он там такого замышляет?

— Катюш, не сейчас. Позже. Сейчас надо вот это всё закончить, — сказал он, и его голос звучал хрипло от долгого молчания.

Меня начало подташнивать от этой его таинственной «работы». Всё его «всё» в последние дни крутилось вокруг одной точки. Вокруг неё.

Чтобы переломить ситуацию, я решила действовать прямее. Лёгким, привычным движением я перебралась через него, оказавшись сверху, прижавшись всем телом. Мой шёлковый халат распахнулся. Я устроилась поудобнее.

— С чем там закончить-то, котёнок? — прошептала я, касаясь губами его подбородка. — С ней? Да кому она теперь нужна, эта серая мышка? Давай лучше про нас подумаем. Или… может, сначала пошалим немного? Чтобы голова прояснилась.

Его руки обхватили меня, ладони скользнули по шёлку. Но это было движение на автопилоте. Его взгляд, когда он повернул ко мне голову, был не здесь. Он смотрел куда-то сквозь меня, в пространство, где, видимо, разворачивались эпические баталии с его бывшей женой.

— Как только раздавлю её окончательно, тогда и уедем. Обещаю, — произнёс он, и в его голосе не было ни страсти, ни игривости. Была плоская, упрямая решимость.

Это «обещаю» прозвучало как приговор. Не мне, а ей. И мне стало по-настоящему не по себе. Не от жестокости — я и не такое видела и… делала. А от этой… одержимости. От того, что я, живая, тёплая, роскошная, лежу на нём, а он думает о той, кого уже нет.

Я сползла с него, как с холодного камня. Встала на ковёр, с силой затянула сбившийся халат, поправила его на плечах. Смотрела на него сверху вниз. Он уже снова потянулся к телефону.

— Опять она, — сказала я, и мой голос сорвался, став выше, острее. — Не стоит она таких нервов, Андрей. И не стоит твоего времени. Я же всё уже устроила! Я тебе Сорокина нашла, хорошего юриста. Я устроила травлю, наводку в паблик дала, с родителями договорилась, я даже связалась с Гордеевым, этим старым извращенцем. Всё, что ты хотел, сделано. Она уже в дерьме по уши. Точка. Пора забыть и жить дальше.

Он сел на диване, отложив телефон. И на его лице появилось нечто вроде улыбки, но холодной, без единой искорки тепла.

— Нет, Катя. Не точка. Ты не понимаешь. После того унижения… в «Белой Розе»… Она должна не просто упасть. Она должна разбиться. Должна понять, что у неё не осталось вообще ничего. Ни клочка земли под ногами, ни работы, ни даже надежды. Чтобы она смотрела на свою жалкую жизнь и знала — это я.

Я отвернулась от него, подошла к огромному окну, за которым тускло светились огни ночного города. Мне вдруг резко захотелось свежего воздуха, хотя кондиционер работал. Глупость. Чистейшая, детская, мужская глупость — тратить столько сил и моих ресурсов на то, чтобы растоптать уже поверженного врага. Настоящая сила — пройти мимо, даже не заметив. Настоящая победа — когда тебе настолько всё равно, что ты забываешь имя проигравшего.

Но когда он говорил об этом — с этой сжатой, тихой яростью, с этим упорством бульдога — во мне, против всякой логики, шевелилось что-то тёплое и… восхищённое. Не его планами, нет. А этой самой яростью. Этой неукротимостью. Он горел. Пусть и не тем огнём, которым я хотела его согреть, но он горел. И часть этого пламени, этого азарта борьбы он, кажется, когда-то направлял и на меня. Мне нравилось его «исправлять», облагораживать, делать достойным себя. Он был моим сложным, странным, но моим проектом. И в этой необъяснимой привязанности к нему была какая-то дразнящая слабость, которой у меня никогда ни к кому не было.

— Я пошла в душ, — бросила я. Голос прозвучал ровно и холодно.

— Хорошо, — прозвучало у меня за спиной. Одно слово. И тут же — привычное постукивание пальцем по экрану.

Раньше… Раньше в такой ситуации, когда я говорила, что иду в душ, он тут же вскакивал. «Подожди, я с тобой!» — или что-то в этом роде. Сейчас…

Я замерла на пороге ванной, сжимая ручку двери. «Хорошо». Просто «хорошо». Будто я сказала, что вынесу мусор.

В ванной, под шипение дорогой дождевой лейки, я долго смотрела на своё отражение в идеально чистом зеркале. Идеальные черты. Безупречная кожа, ухоженная недешёвыми процедурами. Взгляд, привыкший получать то, что хочет. Я сама, своими руками и, что важнее, своими деньгами, запустила маховик, который сейчас должен был раздавить жизнь той женщины. Потому что он этого хотел. Потому что мне было скучно. Потому что я могла себе это позволить. Я покупала ему эту победу, как покупала дорогие часы или поездку на море — чтобы порадовать, чтобы он наконец успокоился и обратил на меня всё своё пылающее внимание.

Но глядя на своё отражение, я ловила себя на мысли, что победа пахнет не триумфом, а… затхлостью этой чужой квартиры. Он всё ещё сидел в этих стенах, пропитанных памятью о ней. И, кажется, тащил меня в эту трясину прошлого за собой, заставляя пачкать руки, ввязываться в грязные истории с какими-то учителями и родительскими комитетами.