Предатель. А я ведь любила тебя

Глава 31

Квартира Михаила оказалась именно такой, какой я её и представляла — минималистичной, безупречно чистой и… пустой в каком-то человеческом смысле. Огромное пространство, дорогие материалы, панорамные окна с головокружительным видом на ночную столицу. Всё было на своих местах, как в выставочном образце. Ни одной лишней вещи, ни одного намёка на небрежность или уютный хаос.

— Проходи, — он снял пальто и повесил его в шкаф, а потом помог снять мою куртку. — Хочешь чай? Кофе? Или, может, вина?

— Чай, пожалуйста, — ответила я, подходя к окну. Город внизу был похож на россыпь драгоценностей. Красиво, холодно, далеко.

Он кивнул и направился на кухню. Небольшой остров с барными стульями из тёмного дерева, сверкающая техника. Я наблюдала, как он ставит чайник, достаёт из шкафа высокую жестяную банку, аккуратно отмеряет заварку в стеклянный чайник.

— Уверяю, этот чай стоит того, чтобы дождаться, пока он заварится, — сказал он, возвращаясь ко мне с двумя фарфоровыми белыми чашками. — Не та пыль, что обычно продают в пакетиках. Это улун. С одного маленького участка в Китае. Его собирают всего пару недель в году.

Он поставил чашки на низкий стеклянный стол перед диваном и сел напротив, жестом приглашая меня присоединиться. Я оторвалась от вида за окном и опустилась на мягкую кожаную поверхность.

— Ты знаток? — спросила я.

— Скорее, ценитель. В бизнесе часто дарят. Чаще, конечно, коньяк или виски, но иногда попадаются интересные люди, которые дарят чай. Этот — от одного старого партнёра, который сам ездит на плантации. Говорит, что вкус меняется в зависимости от того, в какой день и даже в какой час лист сорвали. — Он наклонился вперёд, его глаза в полумраке комнаты казались тёмными и очень внимательными. — Есть в этом что-то… магическое. Что одна и та же земля, одно и то же солнце, но момент — решает всё.

Чайник на кухне тихо щёлкнул. Он встал, принёс его и медленно, с почти ритуальной тщательностью, стал разливать тёплую янтарную жидкость по чашкам. Пар поднялся тонкими струйками, и в воздухе поплыл густой, цветочно-медовый аромат с лёгкой дымной ноткой.

— Попробуй, — сказал он, протягивая мне чашку.

Я сделала небольшой глоток. Вкус был необычным.

— Действительно… особенный, — призналась я, снова поднося чашку к губам.

— Я рад, что тебе нравится.

Мы сидели в тишине, потягивая чай. Странное чувство — будто этот холодный, стерильный пентхаус наполнился чем-то тёплым и живым. Не от мебели, не от вида, а от этой простой, почти домашней сцены.

— Знаешь, — сказал он после паузы, глядя на чашку в своих руках, — сегодня в кино… когда героиня говорила, что он изменил её жизнь… Я поймал себя на мысли, что это не совсем так. Он просто… показал ей дверь. А она сама нашла в себе силы её открыть и выйти. Как и ты.

Я подняла на него глаза.

— Я ничего не менял, Маш. Ты сама всё сделала. Всё, что я мог — это быть рядом и немного… расчистить завалы на пути. Но шла-то ты. И это — самое главное.

— Я бы не справилась без тебя, Миш, — тихо сказала я. — Не знаю, как бы всё повернулось, если бы ты в тот день не остановился и не заговорил со мной на улице.

Теперь он посмотрел на меня. В его глазах плескалось что-то сложное — и нежность, и какая-то собственная, давно забытая неуверенность.

— А я… я бы так и продолжал ездить из одного пункта в другой, из встречи на встречу, думая, что управляю миром. И даже не заметил бы, что жизнь проходит мимо. Что я сам себе построил эту… — он жестом обозначил пространство вокруг, — эту прекрасную, удобную, абсолютно пустую клетку.

Он отпил чай и поставил чашку.

— Ты ворвалась в мою жизнь, как ураган. Неудобный, непредсказуемый, сбивающий с ног. И знаешь что? Я не хочу, чтобы этот ураган утихал.

Я тоже поставила чашку. Руки у меня слегка дрожали. Не от страха. От предчувствия. От понимания, что сейчас, в этой тишине, на этом краю его и моего миров, что-то должно измениться. Окончательно и бесповоротно.

Он медленно встал, его взгляд не отпускал меня ни на секунду. Шагнул вперёд, сокращая расстояние между нами до нуля. Я замерла, чувствуя, как бьётся сердце — гулко, на всю эту тихую комнату.

— Маш, я не умею играть в игры. Не умею красиво ухаживать по всем правилам. Всю жизнь я либо брал то, что хотел, в деловой сфере, либо отказывался, если не видел смысла. А здесь… здесь нет никакого смысла. Есть только одно непреодолимое желание — быть рядом. Даже если это глупо. Даже если это не вписывается ни в один мой план.

Он протянул руку, и его пальцы осторожно коснулись моей щеки, отводя прядь волос за ухо. Прикосновение было таким тёплым, таким бережным, что по спине пробежали мурашки.

— Я боюсь, — прошептала я, глядя ему в глаза. В них теперь не было ни капли холода — только тёплое, синее море, в котором я могла утонуть. — Боюсь снова запутаться. Боюсь, что всё это… слишком быстро. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— А я не боюсь, — сказал он тихо. — Не боюсь твоей боли, потому что готов разбирать её с тобой по крупицам, сколько потребуется. Не боюсь сложностей — я привык их преодолевать. Боюсь я только одного — что однажды утром я проснусь и пойму, что был так близко к чему-то настоящему… и просто не решился протянуть руку. Ты разбудила во мне что-то, о чём я давно забыл. Что-то живое. И я не намерен это снова терять.

Его слова растаяли в тишине, заполнив собой всё пространство между нами. Я видела его — не всесильного Михаила Арсентьева, а просто Мишу, который стоял передо мной. И в этот момент все страхи, все сомнения отступили, растворились в этом простом, человеческом взаимном признании.

Он наклонился. Его губы коснулись моих.

Этот поцелуй не был похож ни на один другой в моей жизни. В нём была тихая, всепоглощающая ясность. Теплота, разливающаяся из точки соприкосновения, растапливала последние льдинки внутри. Руки его обняли меня, притянули ближе, и я почувствовала не силу, а бережность. Как будто я была хрупким, бесценным сокровищем, которое он, наконец, смог удержать.